– Откуда вам известно, Лавр Георгиевич?
– с сомнением проговорил Лукомский.
– Нынче, после июльских дней... Сомневаюсь.

– Это забота Савинкова. Он такой человек, что и черту рога скрутит. Вы, конечно, понимаете: наш разговор сугубо доверительный.

– Безусловно. Но, господин главковерх, все надо хорошенько еще обдумать, постараться предусмотреть все случайности, чтобы бить наверняка. Кто еще посвящен в замысел?

– Мой ординарец Завойко. Председатели союзов офицеров, георгиевских кавалеров, совета союзов казачьих войск. Конечно, Антон Иванович Деникин и атаман Каледин.

– Я не мог и представить, Лавр Георгиевич! Это

размах!
– Лукомский уже сам почувствовал воодушевление.
– Петроград мы возьмем. А потом?

– Потом?

– Понятно, ваше высокопревосходительство. Я спрашиваю не о форме правления. И не об имени правителя. Но мы бедны, как церковные крысы.

– Это меня заботит меньше всего. Пусть позаботятся Родзянко и Милюков.

– Понятно.

– И слава богу. Приступайте к оперативной разработке операции. Приказ о передислокации Третьего корпуса я подпишу завтра, перед отъездом в Москву. Кроме того, сегодня же отдайте приказ о переброске в Москву Седьмого Оренбургского казачьего полка. Командующего Московским округом в известность об этом не ставьте. Прикажите привести в состояние боевой готовности московские военные училища.

– Будет немедленно исполнено.

– А теперь пригласите ко мне генерала Крымова. Я поговорю с ним с глазу на глаз.

Лукомский встал и направился к двери. Остановился:

– Извините, ваше высокопревосходительство: а как быть с приказами об усилении войск Северного фронта? У Эйхгорна на подходе новые дивизии.

– Решим после моего возвращения с Московского совещания.

Глава десятая

12 августа

1

Антон проснулся ни свет ни заря: встречи и разговоры предшествующих дней так взбудоражили, что и ночью снилась всякая чертовщина: желтые узловатые руки-щупальца, вспышки разрывов, облако газа - багрово-пестрое, мельтешащее, страшное.

Очнулся - и обрадовался прозрачному рассвету, обещавшему солнце. Распахнул окно. Воздух потек свежий, едва не с морозцем - в середине августа, на переломе лета на осень, бывают такие удивительные дни. Накануне с вечера уходящее солнце красно дымится, сумерки подернуты туманом, а под утро трава и булыжники покроются изморозью, чтобы запотеть крупной росой с первыми лучами. А в полдень - жара, хоть скидывай рубашку. Хорошие слова даны в народе августу: "зарничник", "осенин-ник"... Антон всей грудью вобрал пьянящий воздух.

Который час?.. Скорей принять душ, побриться, облачиться в парадный мундир!..

Щелкнул выключателем в ванной. Лампочка не загорелась. Повернул кран. В горловине засипело, хрюкнуло, но вода не потекла. Ах, чтоб тебя!..

И вдруг вспомнил: товарищи пообещали отметить день открытия Государственного совещания. Значит, электрики, водопроводчики пошли за большевиками. А другие?..

В графине вода была. Он умылся, побрился. Спустился в буфетную при ресторане. Тут и на рассвете постояльцы могли получить чашку кофе или чаю. Сейчас метрдотель, отирая взмокшее лицо, растерянно оправдывался:

– Повара не пришли... Официанты почему-то не явились... Никогда ничего подобного не случалось, господа!..

В вестибюле гостиницы на столиках, где постояльцев "Националя" уже с утра всегда ждали первые выпуски московских газет, сейчас не оказалось ни одного номера. Зато громоздилась внушительная стопка брошюр. На обложке красовался портрет.

Антон взял брошюру. "Первый народныйТлавнокоман-дующий, генерал Лавр Георгиевич Корнилов, Житие любимого сына России". На портрете был изображен молодцеватый, с соколиным взглядом, с подкрученными усами и двумя офицерскими "Георгиями" - один на лацкане кармана, другой у ворота молодой воитель, в коем невозможно было узнать того изможденного оборванца, который год назад предстал перед Антоном в землянке их артиллерийской позиции в предгорье Южных Карпат.

Любопытно. Он открыл наугад: "...Верхом, под ужасным огнем наступавших австрийцев, Корнилов подскакал к отступавшим солдатам, остановил их и сам повел в штыковую атаку. Ничто не могло удержать этого стремительного урагана, враг дрогнул! Но вдруг пронесся крик: "Корнилов убит!" - и снова смятение распространилось в рядах. По счастию, судьба и на этот раз сохранила русского вождя..."

Ну и стиль!.. Путко сунул брошюру в карман, чтобы позже прочесть. Вышел из гостиницы.

На улице было пустынно. Но нынешнее московское утро чем-то отличалось от такого же вчерашнего. Первое, что приметплось, - листки, свежеприклеениые прямо к стенам. На одних - тот же, только увеличенный много-крат, портрет Корнилова и слова приветствия "народному герою" и "доблестному вождю".

Но тут же, едва ли не лист в лист, было наклеено и другое - нет, это был не просто лист воззвания, а сегодняшний номер большевистского "Социал-демократа". Эта газета вышла, хотя в гостинице "Националь" на стойке ей места не нашлось, и во всю первую ее страницу звучал призыв: "Сегодня день всеобщей забастовки. Пусть сегодня не работает ни одна фабрика, ни один завод, ни одна мастерская!"

Антон оглянулся. Усердствовали дворники в белейших фартуках и с надраенными бляхами. Но все равно чего-то недоставало по сравнению со вчерашним утром. Да, перезвона первых трамваев и цокота пролеток!.. Извозчиков вообще не видно. А вагоны стоят на путях, будто замершие у невидимых преград, с пустыми кабинами вожатых.