И какова была его радость, когда в той же самой комнатке, где зимой собрались большевики, он увидел Ивана Горюнова, живого и невредимого!..

– Ваня!

– Антон!..

Путко знакома была эта меловая смуглость щек - памятка тюрьмы.

– Видишь, и тебе пришлось отведать казенного харча.

– Мелочишка по сравнению с вашими браслетами, - отверг Горюнов.
– И двух месяцев не отстоловался. Теперь, как прижало хвост, Керенский спохватился о нашем брате!.. Всех выпустить заставим! И счетик выпишем этому свистульке!.. А тебя, знаю, "военка" в наше распоряжение прислала? Принимай районный штаб. Первые отряды уже сформированы. Выставили охрану на заводы и фабрики, направили патрули по улицам. Порядок полный.

Одну пролетарскую дружину вместе с отрядом Красной гвардии уже сегодня в ночь отправляем в сторону Луги.

– Послушай!
– взмолился Антон.
– Пошли меня с этой дружиной! Я ведь не штабной работник, а боевой офицер! И у вас здесь и так уже все на мази!

Иван задумался. Поскреб пятерней затылок:

– Пожалуй, твоя правда... Хлопцы там славные, да необстрелянные... И командир из вольноопределяющихся, студент.
– Решил: - Иди!

Сам и проводил на территорию завода - на тот самый "Айваз", где работал Сашка Долгинов.

Дружинники и красногвардейцы, отпущенные перед выступлением по домам, уже подтягивались: с котомками, в сапогах получше, попрочней.

Офицера, да еще георгиевца, встретили настороженно.

– Зря и напрасно вы так, товарищи! Антон Владимирович Путко хоть нонче и офицер, а в партии с седьмого года и еще меня, когда я был вот таким мальцом, учил уму-разуму! У него за спиной две царские каторги и все прочее...

У Антона оставалось время забежать к Наденьке. Не мог он уйти, так ее и не повидав.

Украинская мазанка, словно бы заблудившаяся среди краснокирпичных казарменных домов и северных рубленых изб рабочей слободы. От вишни к вишне была натянута веревка, и сушится постельное белье.

– Ах ты, господи! Миленький мой! Как же вас измочалило!

Он вспомнил: и правда - весь день во рту маковой росинки не было.

– Да когда ж это кончится?

Он рассказал. Об "Астории", о Шалом. Она охала, глядела расширенными глазами, растревоженная. От сытной еды, от тепла его разморило.

– Полей холодной водой, а то засну.

Наденька позвенела черпаком в ведре, начала лить студеную воду на шею, на спину. Он охал, фыркал. Она смеялась. Потом вдруг горестно вздохнула:

– А постель ждет...

– Где уж тут спать... Через час-другой уходить с отрядом.

– И вы, значит?..
– подняла на него лицо.

– Может, споешь на прощанье?

– Ну конечно! Тут одну новую песенку я слыхала. Она принесла гитару. Села, наклонилась. Ее короткие

волосы смешно, как у петрушки, торчали в разные стороны, и сквозь пряди просвечивало белое пятнышко макушки. Она перебрала струны и запела:

Ковыль качался. В нем вечер крался. Над полем полыхал

закат...

Но бой ведь только начинался, И не было пути назад... Лежало поле,

кровью полито, И гасла красная заря, И кони красные,

уже напрасные, Искали всадников тех зря. А бой ведь только начинался...

– Родная моя!
– он притянул ее к себе.
– Родная! Опа вся подалась, готовая услышать наконец то, что ждала все эти месяцы. И он почувствовал: эта девчонка, Наденька, дороже ему собственной жизни. Протянул к ее смешному ежику руку.

Но девушка неожиданно отстранилась, отвернулась, Отодвинулась на краешек дивана:

– У нас в культпросветотделе вместе с Надеждой Константиновной работает одна женщина, Ольга Мироновна...

Он не мог понять - к чему это вдруг она, зачем, о ком?..

– Ольга Мироновна от партийной ячейки у пас Социалистическим союзом молодежи верховодит...

Он уловил, что "молодежи" Наденька сказала правильно.

– Так Ольга Мироновна все о вас...
– девушка заглотнула воздух и будто прыгнула с обрыва.
– Каждый день все о вас... И когда я ей сказала, что вы под Ригу поехали, так она белей белого стала..

– Постой! Ольга... А кто...
– У него перехватило дыхание.
– Ее фамилию знаешь?

Наденька покорно опустила голову:

– Я так и знала... И она вас любит, и вы... Как в первый день пошла я тогда по вашему указу, Антон Владимирович, так к ней меня и определили... Я и сказала, дура, что вы послали... Все эти дни мучилась, не хотела вам говорить, ей отдавать... Да не по совести это... А фамилия ее Кузьмина.

Но он, хоть не ведал отчества Ольги, уже сам донял: она! Вскочил: