– Ох, Надя-Надежда!
– Он сел, чувствуя себя превосходно выспавшимся и как никогда бодрым.
– Пожевать чего-нибудь найдется? Я, как из вашей хаты ушел...
– И сам удивился: - Надо же, так ничего и не ел!

– Сейчас, миленький!
– всплеснула она руками.
– Я все сберегла!

– А где мои... однопалатники?
– огляделся он.

– Есаул к своим казакам убег. Ужас как матерился напоследок. А тот, в пах раненный, - преставился. Уже . почти весь лазарет опустел - кто куда. Она запнулась.
– А вы?

– И я, Наденька. Соберу свои вещички - и на фронт.

– И вы, значит...
– санитарка запнулась.
– Дежурство мое кончилось. На улице темно, фонари побили... Хулиганы шастают... Вы меня пе проводите?

– С великим удовольствием!

По дороге после десятка молчаливых шагов она спросила:

– А жена у вас есть?

Антон подумал: "Ольга?.. Жена, да не моя..." Усмехнулся:

– Есть. Пушка по имени "гаубица" - вот моя жена.
– И сам спросил: - А у тебя? Не муж, конечно, - молода! Парнишка-дружок?

– А-а, был, - она с досадой отмахнула варежкой.
– Соседский. Губошлеп.

Они подходили уже к Александровскому мосту.

– Помните: Катя, как выписался из лазарета, в ресторан меня пригласил?

– Конечно, - улыбнулся Антон.
– Шоколадом-пирож-ными потчевал.

– И вином поил, - глухо, полуотвернувшись, отозвалась она.
– А потом сказал: "У меня для вас, Надежда Сергеевна, сюрприз есть. Я в этой гостинице остановился, давайте поднимемся в нумер на минутку". Я и пошла... Я ведь к нему как к брату, как к Сашке... Выходила. Два месяца обмывала, с ложки кормила-, утки выносила... А он, как привел в нумер, дверь на ключ и изнасильничать хотел.

– Не может быть!
– схватил ее за руку Антон.

– Едва отбилась... Слабый он еще... Девушка ткнулась в отворот его шинели:

– Тогда он с колен: "Уступи! Я тебя обожаю!.." А мне так гадко стало... Тогда он вскочил, отпер дверь - и по щеке меня: "Убирайся вон, плебейка!" - Она всхлипнула.

– Подлец! Ух какой подлец!..
– Антона захлестнула ярость.
– Попадись он мне, сукин сын! Выродок!
– Он обнял, прижал к себе девушку.
– Успокойся! Молодчага, что сумела за себя постоять!

Она отстранилась. Снова отвернулась:

– Я никому об этом не рассказывала. Ни Сашке, ни даже маме. Только вам...

Они были уже на мосту.

– Почему же мне? Облегчить душу?

Девушка остановилась у парапета, налегла на чугунный поручень грудью:

– Вы, Антон... Антон Владимирович, все обо мне должны знать... Потому что я люблю вас...

Перевела дыхапие. Но поворачивая к нему лицо, с решимостью, будто бросаясь с моста вниз, в Неву, не давая ему вставить ни слова, заспешила:

– Полюбила вас, почитай, с первого дня, как привезли, простертого. Отчего-почему - кто знает? Люблю и ничего не могу с этим поделать. Думала: хоть какой ни будет - слепой, безногий, - мой, мой!.. На рождество с девчатами-соседками гадали. Мне вышло: если серые у тебя глаза - сбудется. Снял ты повязку, я глянула: батюшки мои! Не карие, не рыжие - серые!.. Судьба!..

Она замолкла. Повернулась к нему спиной, подставив лицо ледяному ветру:

– Вот какие дела, миленький...

Антона как оглушило. Он и раньше - в тоне девчонки, в глазах - что-то улавливал. Но не придавал никакого значения: без малого в отцы ей годится. Ну, нравится девушке - какого мужчину это не тешит? Но чтобы так...

– Послушай, Наденька... Послушай, это по молодости... Ты совсем еще молода... Это ты из жалости... Вот увидишь: пройдет...
– Он бормотал всякую чушь, первое, что приходило на ум.
– Через несколько часов, рано утром, я уезжаю на фронт.

– Знаю, - ответила она.
– И я с вами. С тобой, - твердо поправилась она.

– Ку-уда?!
– удивился он.
– С ума сошла? В карман я тебя посажу?

– Я уже все узнала: сестры милосердия и санитарки там ой как нужны!

– Не глупи. Фронт - это не в куклы играть. Нашел главное:

– И о больной матери с маленьким братишкой подумай! У Александра сейчас забот невпроворот, семью он не потянет. С голоду и холоду мать и братишка твои помрут!

Она промолчала. Всхлипнула.

– Давай так: я буду писать тебе с фронта, ты мне будешь писать. Проверишь свое чувство... С бухты-барахты нельзя такое решать...

Ему почему-то представился первый ее образ, возникший в слепоте и так не соответствовавший реальному, - тоненький бледно-зеленый стебелек, который так легко сломать.