Они шли, взявшись за руки, как теперь принято среди молодежи. Мать проводила их долгим взглядом. Ей все нравилось в девушке - легкость походки, прямые волосы, тонкие черты лица, и даже дерзость ее нравилась.

– А я сегодня прогуляю весь день. Нам с Артемом о многом надо переговорить, такой уж день сегодня особенный!
– обернувшись от двери, сказала Королева Марго.

"Собирается прогулять и докладывает об этом завгороно, разве не дерзость? Извините, прогулы я поощрять не намерена".

Но за ними уже захлопнулась дверь. Разумеется, Анна Георгиевна не побежала вдогонку. Она сама сегодня ушла с работы раньше обычного. Предстояло еще порядочно часов, звонков, приемов, всевозможных вопросов и прочего. А она ушла.

По городу гулял ветер. Качал на бульварах клены, березы и липы, плескал из стороны в сторону ветви, срывал листья, швырял охапками ввысь, червонным ливнем осыпая на землю. Анна Георгиевна привычным путем шла вдоль милых осенних бульваров, и мысли о сыне не уходили из головы. Вздорные подозрения принял за факт. Усомнился в матери. Как грустно. Но я не сержусь. Нетерпимая, нетерпеливая юность, я не сержусь! Сердцем не поверил, спасибо. Тёмка, ты встретил любовь. Будь счастлив и больше верь сердцу.

А всегда ли сердце верный судья? Вчерашний вечер с неотвязной тоской вспоминался Анне Георгиевне.

Нянька ждала в кухне ужинать.

– Итак, "инцидент исчерпан", как мне выложил Тёмка, - сказал Игорь Петрович, занимая свое место за пластмассовым в разноцветные шашечки столиком.

– Не будем сейчас об этом, - ответила Анна Георгиевна, и муж, не настаивая, шутил с нянькой, веселил дочку, аппетитно поужинал, но в спальне, когда Анна Георгиевна расчесывала перед зеркалом рассыпавшиеся по спине волосы, готовясь ко сну, снова начал.

– Все обернулось благополучно.

– Для кого благополучно?
– резко спросила она.

– Для нас. Статьи не будет, скандала не будет. Сорвался Тёмкин дебют, - переживет. Дождется другого, более серьезного случая.

– Случай был очень серьезный.

– Брось, Анна, преувеличивать. Правда, будь учительница склочницей, могла бы попортить нам нервы, но она в здравом уме, нормально порядочный человек.

– Откуда ты знаешь?

Он пожал плечами.

– Была у меня. Врачу достаточно одного приема, чтобы определить, истерик и псих перед ним или нет.

– Плохо у меня на душе, - после паузы сказала она.

– Экая дурацкая манера вечно все брать на себя, вечно винить себя, вечные недовольства собой, самоанализы, ты самоед, Анна. Надо выработать линию поведения, и точка. Директору разнос. Инспектрису прибрать к рукам. Усилить контроль. И точка.

– А учительница?

– Формально все в норме, - беспечно возразил Игорь Петрович.
– А твое великодушие изобретет что-нибудь, чтобы ее и себя успокоить.

– Игорь, какой ты иногда равнодушный! Любишь себя, свой дом, семью. А к чужим... Ты не сделаешь намеренно дурного, но... тебе все равно, что с другими...

Он надулся. Он не раз убеждался, что у нее своя линия поведения, с его точки зрения, почти всегда непрактичная. Может быть. Он был беспечен и благоразумен, ее здоровый, сильный, жизнерадостный муж. Он был настолько здоров, что все беспокоящее и неприятное инстинктивно от себя отстранял.

Он надулся, ушел в кабинет. Она лежала на широкой тахте без движения, каменная.

Сна нет. Глаза не смыкались.

Она привыкла жить в двух планах. Общественный, где она самостоятельно мыслящая, отвечающая за все сама личность. Домашний - милый, уютный, беспечный, который мог быть только с ним, не мог быть без него.

Почему она не хочет обсудить с Игорем, что свалилось на них? Чутье, вернее, опыт подсказывал: не надо, он не поймет. Ведь он сказал: ничего не случилось.

Анна Георгиевна не могла заснуть. Сон бежал от нее.

Через час или два он вошел, не зажигая электричества, тихонько разделся. Слышал он, что она не спит, окаменевшая?

– Моя богиня Афина, - привычно звал он, даже когда она спит, когда очень устала. Сегодня нет. Осторожно, стараясь не скрипеть пружинами тахты, улегся. Мгновенно уснул.

...Вот дом Ольги Денисовны. Старый купеческий особняк. Две кариатиды в греческих тогах поддерживают обращенный к бульварам балкон. Дверь почему-то оказалась незаперта, Анна Георгиевна вошла без звонка в полутемную, заставленную шкафами и разной домашней утварью прихожую, показавшуюся ей мрачной, особенно по сравнению с ее собственной чистенькой, светлой квартиркой. И комната с высоким лепным потолком в одно окно была узка и длинна, видно было, что она лишь небольшая часть когда-то просторного и, наверное, эффектного зала, перегороженного и поделенного в первые годы Советской власти на несколько тесных комнатушек. Потертый диван, выцветшие занавески, неубранная посуда на столе и какие-то еще уловленные наблюдательным глазом Анны Георгиевны признаки говорили о неуютном житье-бытье учительницы.