– Что касается нашего с тобой сына, - слово "нашего" Ариадна подчеркнула голосом, - то назови район Афин, где селятся гончары и художники, Керамиком, или Керамикосом.

– Назову.

Теперь они понимали, что главное сказано. Помолчали, глядя друг на друга.

– А тельхины?.. Эти заговорщики, тебя не выдадут?
– спросил Тезей.

– Не узнают... А если и узнают, пусть попробуют... Кстати, помнишь, я тебя предупреждала, чтобы ты с ними был поосторожней. Они изобретательны, дальновидны, вспыльчивы, иногда - даже коварны, когда хотят добиться своей цели.

– Помню...

Их разговор продолжался как бы сам собой.

– Я теперь лучше знаю их тайны... Это заговор, как бы тебе сказать, Ариадна поискала слова.
– Это заговор искусства, культуры, знаний, которые собираются завоевать человечество... То есть, заговор с благими побуждениями. Так что с ними можно подружиться.

– Почему же тайно, - недоумевал Тезей, - заговор...

– Посмотри вокруг, разве многие их поймут и правильно истолкуют... Конечно, - согласилась Ариадна, - отгораживаться от тех, к кому стремишься... Опять заблуждение наше человеческое...

Слово "наше" вселило в Тезея какую-то надежду.

– Я увижу Керама?
– спросил он.
– Может, он станет потом жить в своем Керамике?

– Нет, - сухо ответила Ариадна, - Дионис найдет, где его поселить.

– И тебя?
– опять не удержался Тезей от ревности.

– И меня, - подтвердила она.

– Ариадна!
– воззвал Тезей.

– Не стоит ни к чему возвращаться, Тезей, - остановила его она, - того, что было, уже не найти... Прощай.

Ариадна повернулась и вошла внутрь храма. Свет тут же погас, словно она задула светильник.

Тезей не рванулся следом за ней. Он знал, что в храме ее больше нет.

В последующие дни оживление в Афинах прорвалось наружу. Всюду открыто обсуждались два предстоящих события, соединявшиеся воедино в головах славных жителей города. Первое - сильно запоздавшее празднование возвращения Тезея с юношами и девушками, спасенными от Минотавра, из критского Кносса, посвященное не Аполлону, как следовало ожидать, а Дионису. Второе - упорно поговаривали о введении не только в Афинах, но и по всей Аттике народовластия и равенства. По этому поводу особенно разыгрались страсти. Афиняне недоумевали. Они и без того считались равными и, поскольку народных собраний никто не отменял, взять не могли в толк, что это за штука народовластие. Новая игра, потешались некоторые шутники: скажем, всеобщей волей ослы объявляются лошадьми. Или горластые лягушки приравниваются в пении к мелодично стрекочущим кузнечикам. И все вокруг смеялись. Некоторые принялись даже утверждать, что следует проголосовать и за переименование времен года. И тут как раз в этом подоспела всамделишная необходимость. Осхофорий - так называлось предстоящее празднество - следовало бы справлять прошлой осенью, когда корабль Тезея вернулся с Крита. Этому помешал траур по Эгею. Но тогда праздновать Осхофорий следует несколько позднее, предстоящей осенью. Ждать, раз решено праздновать, разумеется, никто не предлагал, а вот объявить общей волей на дворе осень - такие шутки были в ходу. В самом деле, не отменять же угощений, не отказываться же от вина, которое обильно льется в честь Диониса, и тогда даже равные становятся наировнейшими друг другу...

Тем временем Тезей вместе с Мусеем отправились к жрецам на переговоры. Если уж не избежать прямого участия Диониса в афинских делах, то и строительство храма этого бога, и предстоящие праздничные церемонии пусть берут на себя его люди. Так Тезей все-таки отстранится от прямого участия в том и в другом. Конечно, он предоставит им все, чем располагает и он, и город, все, кроме самого себя.

Одеон, самый влиятельный жрец храма Диониса, сын бога, как он утверждает (и действительно, имя его земного отца никому в Афинах неведомо), встретил их в Лимне у самого храма, словно близких знакомцев. При свете дня храм, обросший снизу землей и в нее, кажется, погружающийся, не выглядел ни загадочным, ни торжественным, а просто старым.

Договорились быстро, и, беря на себя организацию праздничных процессий, Одеон сказал:

– Только мы введем в действо кое-что новое.

– Пожалуйста, - согласился Тезей, не подумав и чтобы не вдаваться в подробности.

– Будут не только пляски, хороводы и священное пение, - останавливал его внимание Одеон.

– Что еще?
– Не Тезей заинтересовался - Мусей.

– Еще будут просто говорить, - в голосе Одеона возникли заговорщические нотки.

– Как это?
– теперь удивился и Тезей.

– Ну, не совсем как люди разговаривают, - продолжал Одеон, - речи будут в определенном ритме, но без песен и флейт.

Тезей подумал, пожал плечами и опять согласился:

– Будь по-твоему.

Такое спокойное согласие, видно было, разочаровало Одеона.

– Ты тельхин?
– спросил его Тезей.

– От тебя не скрою, - признался служитель Диониса, - тельхин.

Когда Тезей с Мусеем поднимались на Акрополь, молодой царь запоздало засомневался:

– Без пения, танца - просто так произносить слова?..

– Тут что-то есть, - весело встрепенулся Мусей.

– Что?

– ...Когда что-нибудь рассказывают, люди склонны переспрашивать: что он сказал, что она сказала... Самое это интересное для них.

Тезей опять не понял.

– Что ж тут непонятного?.. Что он сказал? Что она ответила?.. Люди не любят, когда скучно рассказывают. Так они смакуют подробности.

В день праздника между Ареопагом и Акрополем и на свободной части Пеласгикона, постройки которого почтительно отступали от царственного жилища, с утра начал собираться народ. Много людей размещалось по склонам, чтобы лучше разглядеть, что будет совершаться между двумя холмами. А там выстроилась уже процессия с факелами и копьями, как и приличествует встречать героев. Вскоре на фалернской дороге со стороны храма Афродиты в садах показалась другая колонна. Во главе ее шагал Тезей и его молодые спутники и спутницы, побывавшие на Крите, в белых одеяниях, печальные и сосредоточенные. За ними - валом - разряженные остроухие сатиры со свирелями и полными винными мехами через плечо, фригийцы с рожками, как у новорожденных козлят, вакханки, покрытые шкурами ланей. Чем ближе подходила эта процессия, тем больше зрелище захватывало афинян. Закачались, словно от ветра, копья и факелы в церемониальной колонне ожидающих. Мир начал двоиться в глазах зрителей, ибо один Тезей находился среди них у западного подножия Акрополя, недалеко от входа на царственный холм, другой - двигался сюда во главе процессии. Молодых афинян и афинянок, вытянувших год назад свои печальные жребии, тоже можно было увидеть и там, и тут. В довершение всего матери, находясь среди зрителей, с волнением взирали на самих себя, бросившихся к живым, спасенным Тезеем от Минотавра детям своим, на площади...