Так чувствовали себя люди в мегароне у Тезея. А на улицах?

Предощущения, ожидания, взбудораженность. И гудело на улицах: бу-бу-бу... Слов не разобрать - гул сплошной. Единственно, что можно время от времени четко различить: "И да здравствует Тезей!"

Существовали, конечно, и иные мнения, но их как бы забивало, глушило настроение более активных граждан.

И конечно, образованные сторонники Тезея решили воспользоваться такой, почти всеобщей, взбудораженностью ожидания. Для начала предполагалось публично порассуждать перед народом о богах и мироздании.

– И хорошо бы, чтобы полис платил за эти выступления, - предложил Клеон.

Мысль понравилась. И в целом понравилась, и в том, что платить за интерес интереснее - кто-то и увлечется возможностью стать образованным.

– Надо прочитать народу весь свод преданий и песен древних, - добавил любитель искусств Пелегон.
– И - чтобы не пропускать ни строки: где остановился один чтец, с этого места продолжает другой.

– Слишком красивым все представляется, - заметил все-таки скептический Мусей.

– Это оттого, что и Мусей, и вы все про танцы мало знаете, - объяснила Пракситея..
– В танце все складно. Танец замешан на музыке. А музыка все равно что вино.

– Тогда полития - тоже музыка, - с жаром вставил Герм.

– Нет уж, музыка не может быть грубой. Пойло - это не музыка, возразила Пракситея.

– А похмелье - не праздник, добавил Мусей.
– От похмелья чесноком разит.

Вскоре стало известно: к Тезею присоединяется на севере и четырехградье во главе с Марафоном. Что здесь сказалось? Поездка туда Герма или то, что Тезей именно там поймал устрашавшего всю округу критского быка?

И молодой царь засобирался съездить еще севернее - в Афидны.

В Афидны Тезей направился с небольшой группой всадников. Все-таки ехать по территориям, уже присоединившимся к центральному полису на новых условиях. Дальше будет видно. Если в четырехградье убедят молодого царя, что необходимо усилить его отряд, он сделает это с помощью местных воинов.

Марафон открывает, как говорят в Аттике, дорогу в леса, не в те, что по уступам и склонам кое-как взбираются к вершинам гор, - таких у самих греков вполне достаточно, - а в те, что спускаются и на равнины, занимают их собою с каким-то зеленоствольным нахальством, словно только они тут и хозяева. Земля деревьев - целая страна . Не роща с птичками, посвящаемая богу или богине, а неведомо что. Можешь ли ты подарить своим бессмертным то, чему и конца не видно, где запросто заблудиться. Чьи эти леса? Где им пределы? Прожорливости коз наших аттических на них не хватает. Может быть, конечно, это далекие предки греческие оттеснили скопища деревьев к склонам гор, расчищая себе равнины. Но ведь и человеку где-то жить надо.

Так вот, в Марафоне, который открывает дорогу в леса, Тезею разъяснили: Афидны, именуемые малолюдными не только потому, что там жителей, действительно, относительно немного, но и оттого, что на душу каждого приходится несчитанное количество деревьев, весьма миролюбивы. Не варвары какие-нибудь. И вождь их, Афидн, тоже не злой. Хотя и со странностями: сильно ученый. Может быть, правда, именно поэтому Афидн старается поддерживать хорошие отношения и с марафонцами с этой стороны, и с фессалийцами с той, где леса временно кончаются и снова открываются более свободные пространства. До других лесов, которые ведут, и впрямь, неведомо куда. И может быть, нигде не кончаются... Да уж, для греков куда более предпочтительно море со всеми его опасностями. Они, греки, и в море стремятся оттого, что там ни лесов, ни гор. Глазей - куда хочешь. Пусть и на саму опасность.

В свою очередь, и марафонцы хорошо относились к жителям Афидн. Да и почему к ним хорошо не относиться, когда наблуждаешься по лесам и вдруг выходишь к мирному жилью. Как не обрадоваться...

Молодые афиняне с Тезеем тоже испытали подобное, когда выехали из леса на обширное пространство между разбегающимися в разные стороны стенами деревьев и увидели ближе к себе выложенные из крупных тесаных камней стены Афидн и выглядывающие из-за них верхушки построек.

...Через некоторое время омытые и умащенные в гладкостенных купальнях афиднянками, благоухая, расположились тезеевцы перед домом здешнего владыки. На земле были расстелены полотнища плотной толстой ткани, сверх нее - хорошо выработанные шкуры животных, самих гостей одели в тонкие женственные хитоны, прикрытые косматой шерсти покрывалами. Громко гогоча, гости играли в кости.

– Такая плотная наша ткань, что масла не впитывает...
– похвасталась одна из юных прислужниц.
– Почти не впитывает, - поправилась она.

– Значит, пятна все-таки остаются, - весело уточнил Пилий.

– Если за все хвататься, не омыв рук, так они везде останутся, отчеканила словоохотливая молодая афиднянка.

– Не скажи, - вмешался в разговор Мусей, - тебя, красавица, прихватишь, кожица порозовеет, а потом все сойдет.

– Мужчинам вообще все сходит, - оставила за собой последнее слово лесная нимфа.

Но вот и к парадному пиршеству было все готово. Гости поднялись в покои Афидна, миновали небольшую статую Гекаты, хранительницы дома в ночные часы. Не медной, не из глины вылепленной, а деревянной, вырезанной грубовато, словно в прадедовские времена. Статуя тоже напомнила о лесной стороне, до которой добрались афиняне, как и колода Аполлона уличного - дневного покровителя дома, которую афиняне видели, еще подходя к усадьбе. Если бы эта колода не стояла близ жилища вождя афиднян, ее можно было бы принять за изображение какого хочешь бога, Гермеса, например, особенно если поставить такую колоду на развилке дорог.