Так что призадуматься Тезею и его спутникам было о чем. К тому же в Бравроне или, может, даже ближе, в Стириях, их ждала непростая встреча со стариком Орнеем, которого земной отец Тезея Эгей выжил из Афин. Выгнал, одним словом. На худой конец, с сыном Орнея Петиоем можно будет потолковать, - думал Тезей.

Чтобы скрасить дальнейший путь, тем сократить его и чтобы развеять других спутников, Пилий попробовал втянуть Мусея в придуманное им самим состязание. Мусей не Тезей: с ним Пилий давно и хорошо знаком.

– Мусей!
– на скаку прокричал Пилий, хотя можно было и не кричать, философия, как живое существо: логика - кости и жилы, этика - мясо, а физика - душа. Понял? Давай теперь ты.

Мусей оглянулся, как отмахнулся:

– Ты бы, конечно, предпочел мясо понежней.

– Фу, какой мрачный, - не отставал от него Пилий, - улыбнулся бы и тем самым принес жертву харитам... Продолжим... Берем яйцо: скорлупа - логика, белок - этика, а желток - физика.

– Яйцо, конечно, всмятку, - уточнил Мусей.

– Хорошо... Видишь огороженное поле, - не унимался Пилий, - давай так: ограда - логика, урожай - этика, а деревья - физика.

– Ничего в голову не лезет, - отмахнулся Мусей.

– Ничего?.. Все возникло из ничего, - призадумался вдруг Пилий.

– Что возникло?
– не понял Мусей.

– Все, - повторил Пилий, - все вокруг... Вообще - мир наш.

– Не из ничего, я полагаю, а от начала, - поправил приятеля Мусей.

Теперь беседа завязалась и двинулась сама собой.

– Хорошо сказано, - обрадовался Пилий.

– Толку-то, - не разделил его радости Мусей.

– Твоя правда, толку не много,- согласился Пилий, нисколько не огорчившись.
– И все-таки мы находим удовольствие в подобных беседах. Наслаждение даже.

– Наслаждение, наслаждение, - вздохнул Мусей, - я бы предпочел наслаждению безумие.

– Наслаждение - прекраснейшее из безумий, - отпарировал Пилий.

– Это оттого, что мы себя не слышим, когда болтаем о вечном, проворчал Мусей.

Пилий рассмеялся, долго хихикал.

– Лира тоже слушать себя не умеет.

– Чего ты все радуешься, - удивился Мусей, - тебя ничем не проймешь.

– Почему? Проймешь..., - не согласился Пилий.
– Только философа надо действительно хорошенько хватать за уши: убеди и уведи.

– Настоящая мудрость в дома только природе, и она сама у себя учится, вздохнул Мусей.

– Точно, - согласился Пилий, - природа умеет учиться сама у себя.

– Идеи вечны и чужды страданию, - заявил Мусей.
– А, значит, чужды и нам с тобой: люди только и знают, что страдают, - добавил он.

– Не вполне, - возразил Пилий, - как бы живые существа выжили, как жили бы, если бы не были приспособлены к идеям.

Мусей на это не ответил, поскольку в голову ему пришла совсем иная мысль.

– Мы с тобой говорим так, словно что-то ищем, словно стараемся что-то вспомнить.

– Надо полагать, мы - наследники золотого века, - по-своему подхватил мысль Мусея Пилий, - мы его остатки, хотя и не помним об этом.

– Герофилу бы сюда, - заметил Мусей, как бы признавая тем самым правоту Пилия.

– И Поликарпика, - обернулся к ним Тезей.

Так Мусей с Пилием и ехали, не замечая дороги, в беседе. Развеять, может быть, и не очень развеяли своих спутников, но все их внимательно слушали. Не только Тезей.

Наконец, будто показались строения Стирий.

– Вот тебе, Пилий, и философия, - оживился Мусей, - видишь: стены города - логика, и внутри - разум...

– Какие же это стены?
– Возразил оказавшийся более зорким Пилий, - это же отряд воинов. Нас ждут.

Афиняне замедлили движение, в два ряда группируясь за спиной Тезея, и, перестроившись, остановились. От отряда стирийцев отделился всадник с копьем, подпрыгивающий в седле и с темным, непомерно большим щитом.

– Я еду один, - тоном приказа предупредил своих Тезей.

Он не взял из колесницы ни копья, ни щита и поскакал навстречу стирийцу. Однако Мусей и Пилий не послушались и устремились за молодым царем. Их кони, чувствуя своих хозяев, держались сзади и ступали неслышно.

Всадники съехались и остановились.

– Я Петиой, сын Орнея, - назвался стириец, хотя и Мусей, и Пилий его знали, - я приехал по поручению моего отца.

Конь Петиоя развернулся к афинянам боком, и из-за щита, большого, почти в человеческий рост, с медными бляхами на воловьей коже и с медным же ободом по краям, видна была только голова сына Орнея.