– Ты… Ах, да, спасибо.

– Я отдал ей рецепт еще вчера вечером, но поздно вернулся, ты уже спала. Когда я ехал от Грейс, случайно натолкнулся на Джима, – Джима? – Анна не смогла скрыть ни замешательства, ни раздражения.

– Ну и поехал помочь ему наладить подвесной мотор его лодки. Он совсем с ним измучился.

– Так, значит, вчера вечером ты был у Джима?

– Задержался дольше, чем рассчитывал, но по телевизору показывали бейсбол. «Ориолес» играли на выезде в Калифорнии.

Анна уже готова была треснуть Этана по голове его же собственной пивной бутылкой.

– Ты провел полночи, ремонтируя мотор и пялясь в телевизор?

– Да, а что тут такого? – Он простодушно посмотрел на нее. – Конечно, я задержался, но игра была потрясающей.

Анна шумно выдохнула и дернула дверцу холодильника.

– Мужики, – шипела она, вынимая молоко и сыр. – Все мужики – идиоты.

– Что ты сказала?

– Ничего. Ну, надеюсь, ты прекрасно провел время.

– Не могу припомнить, когда развлекался лучше. И выиграл кое-что.

Он уже открыто ухмылялся. Просто не мог больше сдерживаться: Анна явно сбита с толку, кипит от гнева и отчаянно пытается все это скрыть.

– Ну, черт побери… – Она повернулась, чтобы достать из шкафчика макароны, и увидела выражение его лица. – Вчера вечером ты не ездил к Джиму смотреть по телевизору бейсбол.

– Неужели? – Этан приподнял брови, задумчиво уставясь на свою бутылку, затем отхлебнул из горлышка. – Знаешь, пожалуй, ты права. Это было в другой раз.

– Ты был с Грейс.

– Я был с Грейс?

– О, Этан. – Стиснув зубы, Анна швырнула банку с макаронами на стол. – Ты сводишь меня с ума! Так где ты был вчера вечером?

– Знаешь, не могу вспомнить, чтобы после смерти мамы кто-нибудь задавал мне этот вопрос.

– Я не пытаюсь вмешиваться в твои дела…

– Неужели?

– Ладно. Ладно. Я действительно сую нос в твои дела и делаю это достаточно грубо, но с тобой невозможно действовать тонко.

Этан откинулся на спинку стула, внимательно глядя на нее. Анна ему понравилась почти сразу, хотя вначале он смущался в ее присутствии. «Забавно», – подумал он, понимая, что как-то незаметно за последние недели привязался к ней. А раз так, то его поддразнивания вполне оправданы.

– Ты хочешь знать, не провел ли я ночь в постели Грейс?

– Нет, что ты! Конечно, нет. – Анна схватила банку и тут же снова поставила ее на стол. – Не совсем так.

– Свечи – это твоя идея или ее?

Анна решила, что пора доставать сковородку. Возможно, ей понадобится оружие. Для нападения или защиты – это уже другой вопрос.

– Они сработали?

– Значит, твоя. Платье, наверное, тоже. У Грейс голова устроена иначе. Она не.., как это говорят.., не интриганка.

Анна замурлыкала под нос какой-то мотивчик.

– Ты не должна была так коварно отсылать меня к ней.

– Я знаю. Но сделала бы это снова. – «Только более ловко», – пообещала она себе. – Этан, можешь злиться на меня сколько хочешь, но я не встречала другого человека, который больше тебя нуждался бы во вмешательстве.

– Вмешательство в чужую жизнь – твоя профессия. То есть как социальный работник ты зарабатываешь тем, что суешь нос в чужие дела.

– Я помогаю людям, которые нуждаются в помощи, – невозмутимо пояснила Анна, зажигая газ под сковородкой. – Видит бог, ты нуждался.

Она вздрогнула, поскольку большая ладонь опустилась на ее плечо… Анна почти не сомневалась, что Этан сейчас как следует встряхнет ее, и поэтому изумленно заморгала, когда он поцеловал ее в щеку.

– Я высоко ценю твою заботу.

– Правда?

– Ну, я не хотел бы повторения, но за этот раз большое спасибо.

Анна расчувствовалась:

– Ты будешь счастлив с ней. Я уверена.

– Посмотрим, как долго она будет счастлива со мной.

– Этан…"

Он снова поцеловал ее.

– Я люблю тебя, но давай оставим этот разговор.

– Хорошо. – Анна лукаво улыбнулась. – Кажется, Грейс сегодня вечером работает в баре?

– Да. И чтобы ты не прокусила язык, удерживаясь от расспросов, я подумываю съездить туда после ужина.

– Хорошо. – Более чем удовлетворенная, Анна принялась за работу. – Тогда мы сегодня поужинаем пораньше.

Грейс казалось, будто она живет в волшебном сне: не знаешь, что случится в следующий момент, но не сомневаешься, что все будет чудесно, и постоянное ожидание чуда изменяло окружающий мир.