Застыв у порога, я продолжаю следить за ним. Заговорить я не решаюсь неудача, постигшая мать, лишила меня смелости. Я только посылаю отцу свой взгляд - широко распахнутый, молящий - и терпеливо жду, когда же он на него ответит. Лицо его сейчас не строгое, а скорее задумчивое.

– Неужто ты не можешь пойти со своими дружками?
– спрашивает он вдруг, полыхнув на меня синими | огоньками глаз.

– Да я...
– лепечу я и, потупясь, умолкаю. Мать поднимает голову от работы:

– Знаешь ведь, что они ему не компания. Опять его поколотят...

Отец молчит, с непроницаемым видом он чистит шляпу. В кухне наступает тягостное молчание.

Немного погодя мать отсылает меня за дровами, и я радостно убегаю в надежде, что в мое отсутствие все обернется к лучшему: отец поддастся на уговоры, и когда я вернусь, он с улыбкой сделает мне знак - пошли, мол... Время тянется томительно долго, солнце совершает победоносное шествие по небосводу, взбираясь все выше и выше, и в его неомрачимом сиянии мне чудится сейчас некая издевка. Удастся ли мне вообще выбраться сегодня из дому? Не спеша брел я к кухне с охапкой дров, но у двери остановился как вкопанный.

– Меня в его годы самому господу богу не оторвать было от сверстников, - донесся до меня голос отца.
– Держались ватагой и везде ходили вместе: и в школу, и в церковь... А твоего сыночка вечно за руку води?

– Сроду ты его не водил за руку, - терпеливо возражала мать.
– Не было случая, чтобы ты куда взял его с собой. А нынче, один-разъединственный раз, мог бы и уступить, Йожи. Видишь ведь, как ему хочется с тобой пойти.

Отец что-то пробурчал, но я не разобрал ни слова.

– Сам виноват, - опять послышался материнский голос.
– Надо было жениться смолоду, тогда и сын твой теперь был бы взрослым.

– Эк ты разговорилась!
– вспылил отец.

– А что мне еще остается? Жаль, чай, мальчонку. Никуда не берешь его с собою, будто стыдишься... А ему, бедняге, такая радость была бы!

Я подождал немного, но разговор смолк; я вошел и сложил дрова у плиты. От волнения у меня даже в глазах зарябило.

Отец стоял посреди кухни, готовый уйти, взгляд его украдкой перебегал с меня на мать, лицо отражало мучительную внутреннюю борьбу. Наконец он отвернулся.

– Йожи!
– окликнула его мать, теперь уже строго. Отец вздрогнул.

– Готов ты, что ли?
– спросил он вдруг, недовольно меряя меня с головы до пят. Я уставился на него, ушам своим не веря.
– Ну пошли, - хрипло пробормотал он, сдавшись, и направился к двери. Я рванулся за ним, подхваченный такой радостью, что даже забыл попрощаться с матерью. Столкнувшись, мы чуть не застряли в дверях, отец укоризненно насупился при виде этакого моего нетерпения, а я вконец оробел.

И все же мы вместе двинулись вниз по склону, к долине.

Путь был недолгий, и получаса не прошло, как мы добрались до окраины города. Пока мы держались тропки, я трусил позади отца, любуясь сверкающим блеском его сапог и стараясь ступать за ним след в след, и эта забава приводила меня в восторг. Однако когда мы спустились к проезжей дороге, я тотчас поравнялся с отцом и скакал вприпрыжку то по правую, то по левую руку от него. Ослепительное солнце вновь казалось мне прекрасным. Я снова чувствовал себя слитым воедино с этим лучезарно-дивным миром и, пожалуй, никогда еще не испытывал этого чувства с такой полнотой. Еще бы: ведь впервые воскресным утром я иду рядом с отцом в город. Животворный солнечный лик торжествующе улыбался, расплывшись во всю ширь безоблачных голубых небес, и горел, не щадя пыла-жара, словно подгулявший богатей. Округа благоговейно застыла в честь праздничного дня.

Я видел ликующие деревья, всходы, дороги, дома, людей, видел легкие облачка и птиц, проносящихся в поднебесье. Осиянный солнечным светом мир вокруг показался мне очистившимся, и сам я, точно утратив земное притяжение, готов был воспарить ввысь.

Отец раздумчиво, неспешно шагал обочиной, на глаза его падала тень от шляпы, и он посматривал по сторонам на молодую зелень кукурузы, на густеющие клеверные посевы. Один раз он даже задержался на краю поля и пробормотал:

– Хороша пшеница, черт побери!

– Отец, - заговорил я, набрав в грудь побольше воздуха, - Йошка Чере намедни гнался за Банди Калоци до самого дома, а Банди от школы далеко живет. Мать Банди увидала, как они за домом дерутся, подошла к ним да как...

– Что ты все по камням шлепаешь?
– ни с того ни с сего окрысился на меня отец.
– И так башмаков на тебя не напасешься. Перейди на мою сторону.

Я запнулся на полуслове. Послушавшись отцовского указа, перешел по правую сторону от него и упавшим голосом продолжал: