Исследование появления наркотиков в Западной Европе и США, - продолжал Хекман, - приводит к любопытным выводам. Сначала, в шестидесятых, на рынок выбросили марихуану. Это было напрямую связано с хиппи, с их идеологией "ухода от реалий буржуазной жизни". Именно тогда стали раздаваться голоса, что выступления студентов против несправедливости - проявление наркомании, а никак не реакция честной молодежи против истеблишмента. Марихуана, "мягкие наркотики" распространялись именно среди студенчества. Но этого кому-то показалось недостаточным: в начале семидесятых годов появился "твердый" наркотик - героин. А героин стали продвигать уже не в студенческой среде, а в рабочих кварталах. Наркоманы, употребляющие героин в течение года, лишаются каких бы то ни было социальных привязок, превращаются в деклассированный элемент, в отбросы общества... Сенат Западного Берлина очнулся только в прошлом году, когда у нас было зарегистрировано восемьдесят смертей от отравления героином. Тогда-то я из "любителя" превратился в "уполномоченного по борьбе с наркотиками". Но я тот уполномоченный, которого слушают, но далеко не всегда с ним считаются. Наши интересы, например, сталкиваются с интересами двенадцати бургомистров районов Западного Берлина. Они очень не любят, когда мы говорим, что в их районах торгуют героином. "Откуда у вас эти данные?" - "Я знаю трех молодых людей, которые в барах покупают наркотики". Начинаю работу с молодыми наркоманами (главное, как я считаю, это профилактика и еще раз профилактика), а бургомистр отправляет в бар полицию, чтобы его не упрекнули в бездействии и не прокатили на следующих выборах... Арестуют ребят, ни о какой профилактике не может быть и речи, доверие утеряно. Наркоманию надо лечить социально, - заключает Хекман.
– Надо обеспечить больного койкой в больнице. Мы создали "терапевтические общества", но на десять тысяч западноберлинских наркоманов мы имеем всего триста больничных коек. Значит, сначала надо обеспечить наркомана, который согласен лечиться, медицинской помощью, а затем, что так же трудно, обеспечить его работой... Задачи перед нами стоят невероятно трудные, и, пытаясь их решать, я и мои коллеги прибегаем и к великому Макаренко - по-моему, педагогического опыта значительнее коммуны имени Дзержинского не было еще в мире...

...Вот так в процессе поиска Янтарной комнаты и других наших культурных сокровищ жизнь сталкивает с трагедиями, которые сотрясают Запад, особенно молодое поколение - прекрасное, чистое, ищущее, доверчивое, мятущееся.

Порою мне кажется невозможным достоверно и понятно описать с т р у к т у р у ужаса: охраняемые армией плантации опиума; переброска наркотиков в Европу и США; мафия; люди, занятые в героиновом бизнесе, - умные люди, не стоит делать из них кровожадных болванов с глазами, налитыми кровью; они точно калькулируют будущее, следят за биржей и рынками, культуры в том числе; опорные точки торговли являются прекрасными центрами для сбора информации; обобщают ее и исследуют в секретных вычислительных центрах синдиката преступников; одна из форм легализации кровавых героиновых денег - вложение их в картины, иконы, книги, гобелены, ковры.

(Я то и дело возвращаюсь мыслью к роману "Пресс-центр", который вынашиваю уже лет восемь. И очень боюсь его начинать: удастся ли показать с т р у к т у р у? Это ведь так важно - увидеть все проблемы мира вкупе.

Конечно, иные ценители изящной словесности станут воротить нос: "Это не в традициях литературы! Где страдание маленького человека? Где его внутренний мир?! И - другое в том же роде. Переживем. Выйдет ли? Смогу ли - вот главное, что мучит.

Заставляю отвечать себе словами моих сибирских друзей, когда я попал туда впервые в начале пятидесятых годов: самым распространенным словом у них тогда было "надо". Нельзя пройти сквозь тайгу. по всем законам нельзя, а - надо; нельзя посадить самолет в пургу на крошечный пятачок, а - н а д о. Нельзя отправить из тайги любимую женщину, нельзя оторвать ее от сердца, но ведь у других нет ее подле, значит - надо.

...Только писал я об этом, когда мне было двадцать пять, черт возьми. Остановись, мгновенье, ты - прекрасно! Не остановится. А ты - спеши тем не менее.)

Глава,

в которой рассказывается о программе коммуниста Колера, письме фашиста Саксе и торге барона Фальц-Фейна

1

...Пауль Колер излагает проблему кратко и точно:

– Давай-ка я еще раз сформулирую вопросы, а ты запиши в блокнотик, может, что пригодится в процессе поиска. Итак, первое. Кто знает хотя бы одного человека, который плыл из Кенигсберга в Киль на крейсере "Эмден"? Второе. Кто знает что-либо о перемещении музейных ценностей из Танненберга в Бернтероде? Третье. Кто обладает информацией складирования культурных собраний из Кенигсберга в Веймаре или других районах Саксонии? Четвертое. Кому известно о колонне грузовиков швейцарского Красного Креста весной 1945 года в районе Веймара? Пятое. Кто знает события, произошедшие 12 апреля 1945 года в Тюрингии или Саксонии, когда в тех районах шла колонна грузовиков Красного Креста?

– Очень интересные вопросы, Пауль.

– Нужные вопросы, согласен...

– Георг Штайн нашел капитана "Эмдена".

– Я думаю, капитан будет молчать; на флоте сильны пронацистские настроения. Впрочем, буду рад ошибиться... Вспомни, как хоронили гитлеровского преемника адмирала Деница, сколько военных шло за гробом этого пирата...

– Я, кстати, разговаривал с директором франкфуртского "музея кож" Галлом.

Братья Галл, оба музейные работники, родились в семье бывшего "директора управления парков и заповедников Пруссии", - именно в распоряжение их отца, доктора Галла, особая зондеркоманда передала Янтарную комнату, а он уж переадресовал ее в Кенигсбергский замок, профессору Роде.

– Ну и?..
– спросил Пауль.

– Он ответил, что искать следы можно в Карлсхорсте: "Мой отец работал с русским офицером-историком летом сорок пятого, тот должен быть в курсе; впрочем, я слыхал, что русский офицер умер".

– И все?

– И все.

– Франкфурт-на-Майне - город, где можно и нужно искать, старина, там есть следы...

...Пауль Колер был прав: в этом суматошном городе один след оказался очень интересным, и вел он в окружение Мучмана, гитлеровского гауляйтера Саксонии, со штаб-квартирой в Дрездене. А именно Мучман занимался созданием "неприступной крепости" в горах, где, по замыслу Бормана, Геббельса и гауляйтера Восточной Пруссии Коха, фюрер должен был стать главой подземного нацистского царства. Следовательно, Мучман и его люди могли знать все или почти все о тайных складах культурных ценностей в горах Тюрингии и Саксонии.

Дама, с которой я говорил во Франкфурте-на-Майне, посоветовала мне обратиться к некоему Саксе:

– Он был адъютантом самого близкого Мучману человека, постоянно сопровождал своего шефа, дружил с семьей Мучмана... Он, правда, заядлый охотник, мало бывает дома, все время путешествует, но если вы его застанете, он расскажет много интересного...

– А где его нужно искать?

– По-моему, в Кобленце. Да, именно там...

И я нашел телефон Саксе.

Он выслушал меня и попросил прислать ему вопросы в письменном виде. Что я и сделал.

Ответ пришел вскорости; привожу его целиком:

"Господину Юлиану Семенову.

Ссылаться: Ваше письмо без даты, полученное мною 18.6.1980 г.

Уважаемый господин Семенов, в связи с Вашим телефонным разговором, когда Вы сказали, что недостаточно хорошо говорите по-немецки, я прошу Вас ответить на следующие вопросы: 1) Являетесь ли Вы немецким гражданином, или же Вы иностранец? 2) Является ли Лиссем Вашим постоянным местом жительства, или же у Вас есть квартира в другой стране? 3) Кто именно назвал мое имя? Кто сказал Вам о моей прежней деятельности? Я с нетерпением жду Вашего ответа..."