И была одна такая ночь... это уж весною, когда отец устроился батраком у Рысиня, своего шурина.

Он спал на лавке, маленький, и проснулся вдруг среди ночи, и не в силах еще был открыть тяжелых глаз, но слышал, даже вслушивался в полудремоте, даже узнавал чей-то близкознакомый голос:

– Я порядочно тащил творогу и хлеба, - все-таки он был хороший малый, этот лесник, - говорил кто-то очень знакомый: - Вот, думаю, обрадую Карла... и всех наших...

Он поднял голову, маленький: Карла... Какого Карла?

– Оставалось мне идти шагов сорок, ну, пятьдесят до шалаша... смотрю...

Замолчал вдруг говоривший, потом продолжал тихо:

– Их всех четверых, должно быть, сонных захватили... У всех уж были связаны руки... И у Карла...

Сердце начало как-то ходить кругами, и глаза маленького открылись вдруг широко, смаху...

Только луна светила в окно, - нельзя было различить, кто же это говорит так тихо и так почему-то страшно: "И у Карла"...

– Восемь человек драгун было... Я остановился в кустах и... смотрел... Что же я мог сделать один? Их было восемь!.. Я думал стрелять, выставил браунинг... А Карл... а Карл сказал в это время: "Кто попадет мне с одного выстрела в сердце, получит золотые часы!" Он был совсем молодец, наш Карл!.. Хоть бы немного струсил... Ни капли!

Маленький сел на лавке: "наш Карл"!..

– Видно было, что застали врасплох: драгуны были не злые, - не ругались, не кричали... А один, унтер ихний: где, говорит, у тебя часы?
– За голенищей, - Карл говорит, - в правом сапоге.
– Унтер полез за голенище, вынул часы... Это из Нейгофа были часы, из замка... Часы были большие, крышки толстые... Открыл унтер крышку, посмотрел... А Карл:

– Так ты попадешь в самое сердце?.. Ты не промахнешься?

– Это уж, - унтер говорит, - будь, парень, покоен... У меня же ведь, если ты хочешь знать, - кроме того, что первый разряд, - за стрельбу призовую - приз.

Ни у кого из четверых наших такого лица не было, как у Карла... Это я не потому так говорю, что он - наш Карл.

– Ну, вот и хорошо!
– так сказал Карл. Я ясно слышал: - Вот и хорошо!

А унтер:

– Ребята! (это он драгунам). В моего никто не стреляй! Других бери на прицел!..

Тут Карл крикнул:

– В самое сердце! Смотри!

Унтер часы приложил к уху, - послушал, какой у них ход, - потом их в карман спрятал.

– Я, - говорит, - порядочный человек... У меня раз сказано, - свято.

Винтовку поднял.

– Отделение!..

Все прицелились в тех, а унтер в нашего Карла... А Карл как крикнет:

– Долой господ!

Тут же унтер сразу:

– Пли!

На левый бок Карл упал... Потом повернулся ничком... Тут же... Он не мучился... Нет... Нисколько...

– Оказался унтер этот порядочный человек!
– отозвался голос отца, глухой и мало похожий на его голос...

Мать заплакала тихо...

– Ян?
– догадался он, маленький, и слез с лавки.
– Ян?
– и крикнул громко: - Это ты, Ян?

– Шш!.. шш!.. шш!..

Зашикали на него кругом испуганно, но рука Яна нашла его, и он, маленький, тут же влез к нему на колени и прижался губами к его губам и зашептал ему на ухо, весь в слезах:

– Я им покажу, постой!.. Я им покажу!

Он был и тогда крепко сбитый бутуз, и Ян, спуская его с колен на земляной пол, потрепал его по тугой щеке и проговорил тихо:

– Покажи, покажи!

Скоро он ушел, боясь рассвета, и ушел навсегда. Никто потом, сколько ни ждали они трое, не пришел сказать, где убили его драгуны или казаки, и нашелся ли и для него, как для Карла, порядочный унтер, чтобы убить с одной пули в сердце.

Как долго, упорно, упорнее отца, даже матери, ждал он письма от Яна из Англии, Франции, Америки, - мало ли свободных стран, куда он мог уехать, - и когда он начал учиться, он подолгу мечтал над картами обоих полушарий о том, где и кем теперь может быть Ян. И читал ли он об охоте на китов в океане, он представлял себе ловким гарпунщиком, опытным морским волком Яна; читал ли он о бое быков в Севилье, Ян представлялся ему пикадором или матадором... Но и золотоискателем в Клондайке мог быть Ян, - а письма... письма просто не пропускают русские жандармы.

Учился он в Тальсене, жил на квартире у фрау Шмидт, неизменно кормившей его вкусной и сытной рыбой - штреммингами и супом из телячьих костей, за что отец, опять уже взявший в аренду мызу в приходе Рысиня, привозил ей масла, кур и ржаной муки.

Была какая-то торжественность во всем укладе жизни этого маленького заштатного городка, где все улицы были чистенько мощены, все дома с мезонинами и под черепицей, в чинном немецком стиле; где по одной стороне улицы гуляли девицы, а по другой молодые люди, и если появлялась какая-нибудь парочка, то все знали, что это - жених и невеста... Где вывески были или строго-немецкие, или мило-латышские, и только две были по-русски: на воротах постоялого двора охрой по белому было наляпано на одной половине "ночь", на другой - "лех", что вместе означало "ночлег", да над одной грязной бакалейной лавчонкой на окраине было начертано: "Продажа овса, дехтя, керосину и продчих лакомств".