Последним номером шел отчет о работе в подшефной школе глухонемых. Отчет был чистой липой, и все это знали: нормальному человеку заглянуть туда было страшно, не то что работу проводить. Стали собирать взносы: на ДОСААФ - укрепление армии, авиации и флота - 30 копеек, на спортивное общество "Труд" - 30 копеек, на лесозащитные полосы - 30 копеек, в помощь Корее 50 копеек, на великие стройки коммунизма - 50 копеек, на подарки глухонемым - 1 рубль.

Такова была официальная сторона жизни 30 девиц, взращенных согласно сталинской идее размежевания полов, в атмосфере истерии и подавленного онанизма. Официально считалось, что девицы еще не знают, откуда берутся дети. Вполне половозрелые особи (некоторые могли избирать и быть избранными) не смели явно встречаться со столь же половозрелыми особями, несколько отличающимися в некоторых отношениях. О замеченных случаях докладывали директрисе, сволочной, сильно партийной бабе, зачинательнице движения за моральную чистоту в районе.

Иногда, под присмотром педагогов, разнополые официально сводились вместе: женская школа приглашала мужскую на танцы. Танцы проводились под радиолу, сладким голосом стенавшую об аргентинской, небывалой любви; сладострастные танго гремели для обездоленных. Вдоль шведской стенки - зал был один, и для физкультуры, и для танцев - убого стояли не красивые девочки; они принужденно улыбались и хихикали. Вдоль противоположной стены стояла шеренга мальчиков, они мрачно грызли ногти. Танцевали продвинутые в сексуальном отношении пары - развязные, как приказчики, молодые люди, и тщательно отобранные красотки, с грудями самыми настоящими, не говоря уже о всем прочем.

Куколки уходили домой с провожатыми, рискуя доносом; прочее быдло перлось своим ходом - мальчики с мальчиками, девочки с девочками, чувствуя себя так, будто мыла наелись. Мысль о сексуальных отношениях, изгоняемая в дверь, лезла в окно с такой страшной силой, что стекла лопались. Женька слышала обрывки странных разговоров, в которых упоминались свечи, используемые не по назначению, и прочие фаллические предметы.

До учения ли было в подобных стесненных обстоятельствах? Ох нет, не до учения. Вот тут на сцену являлась Женька - полкласса списывало у нее математику, полкласса-французский. Женьку считали неподверженной мукам пола - из-за сильной сублимации (она целый день играла на пианино), а также по младости лет - она поступила сразу во второй класс. Уроками Женька почти не занималась, оставаясь первой по всем предметам - это вызывало искреннее восхищение. Ею гордились, как местной достопримечательностью; ее даже за еврейку как бы не считали - прощали по доброте душевной.

Другое дело - Гликман. Гликман, выражаясь словами Гоголя, "сильно означила свое жидовское присутствие в той стороне". Главный ее враг Зара Моцоева, здоровенная дылда, осетинка, будучи в настроении, исполняла для Гликман свой коронный номер:

"Старушка не спеша,

Дорожку перешла,

Ее остановил милиционер..."

При этом Зарема била себя ладонями по коленям и груди, как это делают в ансамбле Игоря Моисеева. Часть слов она произносила по-осетински, поэтому вместо "старушки" она пела "жарондыш", а вместо "дорожки" - тоже какую-то чепуху, отчего получалось дико смешно, все просто со смеху падали.

"Ах, боже мой,

пела Зара с еврейским акцентом, выпучивая глаза,

Я спешу домой,

Сегодня мой Абраша выходной!".

Гликман краснея, старалась убраться подальше. "Несу я курочку, Кусочек уточки..." - не унималась злодейская Зара, преследуя ее - пока не являлась учительница, или Женька. Женьку Зарема слушалась, потому как совершенно не осознавала вреда списывания.

Собираясь уходить, Зарема крикнула со своего места Женьке.

– Сочинение до завтра даш?

У Заремы были трудности с русским.

Женька посмотрела на ее широкое, с низким лбом, по-восточному красивое лицо и подумала, что Зарема на погром пойдет, более того - поведет. И вот этой горилле, которая их через неделю душить будет, надо было кротко вложить в пасть тетрадку, помочь обрубить собственные хитросплетенные фразы, чтобы полученное филе вполне соответствовало Зареминому духу, не вызывало подозрений. Многого Зара хотела, многого. Хотела четверку по русскому дядя тогда обещал устроить в Институт международных отношений. Дипломатом хотела стать, посланником. Чтоб на приемах в длинном платье со шлейфом, разговор по-французски. Где они с Раей будут в это время?

– Не могу, - впервые в жизни сказала Женька.
– Рая просила.

Сердце у нее сильно билось, и на Зару она не смотрела. Зарема даже рот открыла, потрясенная. Громадяне, слухайте! Законы товарищества нарушались, самым бессовестным образом! Тарас Бульба несомненно утопил бы Женьку в Днепре, доводись ему повторить свой славный подвиг.

– Своим, значит, - глубокомысленно изрекла Зара, очухавшись несколько.

– Ага, - кивнула Женька. Разговаривать вроде бы стало не о чем.

Зара ругнулась по-осетински, полезла из-за мелкой парты, огромная, как мастодонт.

– Слушай, - спросила она, - среди врачей-убийц твоих родственников нет? Ты ж меня без ножа режешь.

– Они все мои родственники, - вдруг тихо ответила Женька, неожиданно для себя самой.

Кругом замолчали, переваривая. Это было серьезное заявление; могли бы и посадить, если бы Зара донесла. Да что Зара - десять человек слышало; совершенно точно должны были посадить.

– Значит, сама признаешь, - и Зара палец подняла, как Иосиф Виссарионович.
– Все жиды заодно. Национальная измэна.