– Во, цирк - Дуся явилась поглядеть, что происходит.

Такой случай нельзя было упускать.

– Вы не посмотрите...
– попросила Женька. Дуся послушала - и изрекла: "Тужиться ни в коем случае. Повредишь ребенку".

– А как же...
– начала было Женька, но Дуся уже ушла.

Потуги шли волной, неудержимо, как рвота, и остановить их было так же невозможно. Когда накатывало, Женька чувствовала, что внутри у нее все раздирается, что кровь так и хлещет, и что единственное, что надо сделать это напрячься, выдохнуть, и, прижав к себе колени, разорваться еще больше. Теперь этого делать было нельзя.

Ужасным усилием воли Женька остановила в себе волну и укусила руку. Это было невозможно, нельзя было этого делать, во всяком случае, второй раз получиться не могло. Второй раз она тоже удержалась. "Что делать, что же делать?" - думала она в ужасе. "Не было вчера такого. Врача, почему нет врача? Я не смогу!". Но она все удерживалась, раз за разом, и даже открыла, что надо делать: вытягивалась в струнку, чтобы волна проходила над головой, и задерживала дыхание. Потом, через час, наступил момент, когда терпеть больше нельзя было. Ее бил сильный озноб, зубы стучали, байковое одеяло, которое она натянула на горло, не грело.

– Дуся!
– она почти крикнула.
– Подойдите, пожалуйста!

– Ну, разоралась, - добродушно сказала Дуся и - есть бог на свете!
– подошла.

– Дуся, - стуча зубами, сказала Женька, стараясь говорить как можно вразумительнее - почему мне нельзя тужиться. Я больше не могу. Позовите, пожалуйста, врача. Пожалуйста.

– Я, кажется, русским языком сказала, - тоже терпеливо произнесла Дуся, - нельзя тебе тужиться. Ребенок не опустился. А врач спит, она тоже человек, операцию делала. Отдохнет - придет.

– О, боже мой... Но что же мне делать, чтобы не погубить ребенка? Может, походить, а? ТАК я больше не могу!

– Вообще-то ходить разрешается, - сказала Дуся с сомнением.
– Ну, походи. Все у тебя, не как у людей.

Стуча зубами, Женька перевалилась через бок, встала, накинула на себя одеяло и побрела по палате. Во время потуг она хваталась за ближайшую кровать и приседала на одной голой ноге, поджимая, как цапля, другую погружаясь этим движением в кромешную тьму боли. Потом к ней возвращались зрение, и слух, и она слышала, о чем говорят люди:

– Такие роды, шел ягодичками... Обещал за сына "Москвича" купить, права у меня уже есть. Представляете, как шикарно: женщина за рулем!

Женька брела к следующей кровати. "Хорошо, что Илюшки здесь нет, думала она в полусне, - не хочу, чтобы видел меня такую... А маленькому моему тяжело... Хоть бы он выжил, был здоров... все равно кто, сынок или дочка... только чтоб живой...".

Она с удивлением услышала, что давно что-то бормочет.

Было уже одиннадцать; три часа, как начались потуги. Мозг ее одурел, веки слипались. Она подошла к Дусе, сонно взглянула на нее, сказала, как пьяная - "Все, я пошла ложиться", и пошла, и легла обратно на мокрые простыни, и стала проводить потуги, как положено было, чувствуя всем существом, что именно это надлежит делать. "Может, в двенадцать, - думала Женька.
– Ах, почему мне так все равно? Дуся, - позвала она, - Дуся".

И Дуся подошла и послушала.

– Говорила я не тужиться, или нет? Плохо твоему ребенку.

"Плохо" - повторила Женька - и не испугалась. Умом она понимала, что случилось что-то страшное, но сердце ее не сжалось. "Надо встать, - сказала она себе, - встать". Встала, накинула на голову одеяло, пошла. Пять минут, десять - новый счет времени. Последний. Она ослепла и оглохла, чувствуя только свое непоправимо разодранное тело и страдальческое биение ребенка. Будущего не существовало. Она была в том одиночестве, выше которого нет ничего, которое предшествует смерти.

"Неужели это возможно, чтоб мальчик погиб, - думала она в минуты просветления, - в центре Москвы... в двадцатом веке...". Почему-то двадцатый век ее особенно волновал. Потом пошло другое. "О, господи, если ты есть... Только один раз... Пусть я, только не он...".

Мысли ее путались. Она перестала сдерживаться и громко, безнадежно стонала. Временами она слышала, как просит, словно нищая - "Дуся, Дуся! Посмотрите же меня!" И Дуся, и кто-то еще смеялись - наверное, ото и вправду было смешно.

В полпервого в палату вошла врачиха, свежая и веселая.
– Эт-то что еще за привидение?
– сказала она, увидев Женьку.
– Немедленно в кровать!

– Ведет себя безобразно, - подобострастно вставила Дуся.

Женька легла на самый краешек кровати - все под ней было мокрым-мокро. "Сейчас будут спасать", - подумала она. И точно, подошла Дуся, сама, послушала.

– А вот теперь не дышит, - сказала она с невольным удовлетворением.

– Какая вы подлая, - вдруг произнесла Женька, - почему?