– ------------------------------------

НОВЫЙ ЛЕВИН

В казенной застиранной рубашонке с черным клеймом "53 родильный дом" на пузе, в огромных шлепанцах, упадающих на каждом шагу, Женька подошла и остановилась в дверях предродилки. Халат свой она только что отдала, и с ним исчезла последняя возможность вернуться домой. В таком виде можно было находиться только здесь.

Большая палата с тесными рядами кроватей была залита жарким электрическим светом и набита роженицами и врачами в белых халатах. Рожали шумно, с криком и как бы даже со свистом. Рожать - означало лежать на кровати, задрав одеяло и выставив голые ноги - что было одновременно бесстыдно и смешно - и кричать. Все вместе немного напоминало баню. Здесь женщины должны были терпеть до последнего момента, а потом их вели через коридор, в собственно родилку, где принимали детей.

Кричали вещи глупые и несуразные, про которые и не поверишь никогда. Одна, молодая и полная, с черной косой, откинув белую ногу, кричала в потолок:

"Ой, мамочка, мамочка! Помирает твоя Тамарочка". Внимания на это никто особенно не обращал. Наверное, это был некий ритуал - кричать про мамочку. Чтобы подошли, нужно было что-нибудь пооригинальнее - про папочку, например. Женька смотрела на Тамарочку во все глаза, благо кровать стояла против двери. Сама она еще дома решила, что кричать не будет, и теперь для нее очень важно было - как кричат, и почему.

Тамарочка смолкла, встретилась глазами с Женькой, улыбнулась смущенно. "Как прихватит, - сказала она, - так и не знаешь, чего кричишь". Она еще мирно полежала, отдыхая, потом опять завела в сторону ногу и взвыла: "Ой, мамочка!".

Крики прокатывались по палате волнами - одна какая-нибудь начинала, другая подхватывала, после чего шла массовая истерика. Тогда врачи сами начинали орать: "Женщины, как вам не стыдно! Собственным детям вредите!".

Дети задыхались, когда матери кричали. Следовало лежать тихо и дышать глубоко, чтобы по пуповине непрерывно поступал кислород, и ребенок, мучаясь, все же мог лезть и протискиваться дальше.

За состоянием детей следили студенты: симпатичные девочки, мальчики с усиками и два негра. Они подходили к роженице, поднимали рубаху, открывая несуразный, четырехугольный живот, и прикладывались к стетоскопу. Мальчики ходили по одному, девочки - для уверенности - по двое. Негры тоже ходили парой, тихо переговариваясь на своем языке во время осмотра. В глаза женщинам они не глядели; в глазах было очень сложно: отвращение, стыд, ненависть. Одна, постарше, смотреться не далась, злобно плюнула вслед и обозвала. Негры удалились тихо, не поднимая глаз;

тоже между собой поговорили. Ходить по одному им было бы труднее.

Внезапно женщина справа от Женьки, заслоненная белыми спинами, забилась в таком диком, захлебывающемся визге, что у Женьки сердце остановилось. Это было всерьез. Толпа расступилась - Женька мельком увидела смуглое, совершенно голое тело с большими продолговатыми грудями - и женщину провезли мимо нее, прямо в кровати; студенты повалили за ней, как адская свита - смотреть, что надо делать в подобных случаях.

В палате сразу стало просторно и тихо. "А, еще пригнали, - сказала Женьке пожилая акушерка, добрая на вид.
– Ну, иди, ложись... сюда, что ли". Женька чувствуя себя козой безрогой, пробралась в последний ряд, к окну; одернула рубашонку, легла во влажные простыни. Она порадовалась тому, что так много помогающих - и врачи, и студенты, и вот еще акушерка. Дома она почему-то так представляла себе, что никого здесь не дозовешься, и придется рожать, как на печке. А тут - хоть негра, да всегда позвать можно было.

Напротив висели круглые, как в школе, часы и показывали двенадцать ровно. Илюшка, наверное, давно вернулся. Женька написала ему письмо и прислонила к сахарнице, чтобы он сразу увидел, как войдет. Записка цвела любовным лепетом, на который Женька была великий мастер, и кончалась заклинанием закрыть на ночь газ и не ходить в роддом. С Илюшки вполне могло статься простоять всю ночь под окнами, слушая неизвестно чьи вопли.

Сама Женька вполне справлялась с тем, что с ней происходило; тошнотно и равномерно тянуло вниз, будто в нехорошем сне. Это была еще не настоящая боль, а так, цветочки. Она погладила свой живот, и мальчик брыкнулся, но как-то вяло. Обычно вечерами он устраивал ей такие концерты, что только держись;

даже через платье видно было, что кто-то внутри молотит. В последнее время вверху живота стали появляться его пятки; они картинно отставлялись в сторону и их можно было пощупать. Крошечные пятки, но очень мужские. Женька уже видела своего мальчика, во сне:

в голубых штанишках на бретельках, он вбежал в какую-то комнату, где она сидела, стреляя из игрушечного автомата. Девчонки все были гадость; ради девчонки и стараться не стоило.

Рядом с Женькой страдала одна такая - сама еще девчонка, скуластая, черная, в больших роговых очках на остреньком носике. Очки хотелось с нее снять, чтобы они не мешали ей рожать.
– Выворачивает, прям не знаю, пожаловалась она Женьке, неожиданно грубым, деревенским голосом.
– На низ хочется, не представляю...
– Ты как-нибудь...
– сказала ей Женька. Может, врача позвать?

Девчонка вместо ответа выгнулась, запрокинула голову, прокричала обалдело: "На-низ-я-хочу!"

– Во, оглашенная, - метнулась к ней акушерка, - ты что?

– Выворачивает меня, - простонала девчонка, - чеж делать-то?

– Тужиться надо, потуги у тебя. Значит так, коленки обхватывай, ...теперь к себе тяни - раз, два, взяли! Ну, давай, - раз-два... Да что ж ты не тянешь-то! Тут, брат, за тебя работать некому, сама должна!

– Тетенька, не рожу я...

– Все родите, ни у кого еще не застревало. Колени бери... ну! раз-два, взяли! раз-два, взяли!