– Это откуда? – торопливо спросил я.

– С Красавицы, кажется, – сказал Шлыков. – Дай закурить.

– Беру все! За сколько отдадите?

– За что купил, за то и отдам, – с достоинством сказал Шлыков. – Десятка!

В то лето мы несколько раз ссорились с отцом – он хотел, чтобы я аккуратно выполнял обещанное и не забывал о своих обязанностях. У меня же ничего не получалось: возвращался с гулянья позже, чем обещал, забывал зарыть в лесу консервные банки, неделю не вспоминал о шланге, который требовалось свернуть и убрать в сарай, отдавал приятелю велосипед и потому не мог вовремя получить белье из прачечной. Многое было не так, как хотелось бы родителю.

– Пойми, так нельзя! – выговаривал мне отец. – На выполненных обещаниях мир держится! А невыполненные его разрушают!

Он начинал приводить примеры из ближнего и дальнего прошлого. Я понимал, что отец прав, но ничего не мог с собою поделать: на следующий день мне вновь указывали на мою забывчивость, и я начинал кипятиться.

…В тот день я опять вернулся домой поздно и еще издали заметил, что в комнате бабушки горит свет. За шторами светился фонарик в виде тюльпана, который еще неделю назад я обещал бабушке перевесить ближе к спинке кровати. Стараясь не шуметь, я закрыл калитку на щеколду и неслышно поднялся на крыльцо. Завтра же с утра и перевешу!

Папа с дядей Жорой играли на веранде в шахматы. Чарли, свернувшись клубочком, дремал в кресле. Увидев меня, он приветственно стукнул хвостом по спинке кресла. На зеленом сукне письменного стола белели шахматные часы с упавшими флажками.

– А почему без часов? – спросил я, чтобы опередить вопрос о позднем возвращении.

– Сломались, сломались, – хмуро проговорил дядя Жора; он крепко прижимал к доске черного коня, которому Чарли сгрыз полголовы еще в щенячьем возрасте; дядька, похоже, проигрывал. – Такие нежные часы стали делать – не стукни по ним, понимаешь…

– Починим, починим, – сказал отец. – У нас в институте есть умелец, он после войны за одну ночь в Потсдаме куранты на ратушной башне починил, ему за это орден дали. И фарфоровую осу – символ трудолюбия. Шахматные часы для него – раз плюнуть!

– Кстати, о птичках, – сказал дядя Жора, не отрывая взгляда от фигур на доске. – Я тебе рассказывал, как меня в Астрахани на сдаточных испытаниях «Гнома» оса в ногу тяпнула?

– Что-то не припомню, – уставившись в доску, отозвался отец.

– Ха! – сказал дядя Жора. – Эта хитрая тварь размером с воробья проникла в мой носок, дождалась, когда я суну туда ногу, и – вжиньк! – тяпнула в большой палец! Я так вопил, что горничная вызвала милицию, решила – убивают!

– Хорошо, что не в плавки, – отсмеявшись, сказал отец; он явно выигрывал.

– Жало оказалось размером со спичку, монтажными плоскогубцами тянули! – сказал дядя Жора. – Палец распух, как баклажан! Я ходить не мог – директор завода свою «Волгу» выделил, палочку пришлось покупать…

– И где же та палочка? – хитровато посмотрел на брата отец.

– Подарил швейцару в ресторане после сдаточного банкета. Коньяку треснул – опухоль рассосалась, палочка стала не нужна. Вот и подарил, хороший такой швейцар, похожий на бравого солдата Швейка, пусть, думаю, будет у него палочка.

– Ну ходи, ходи! – поторопил отец. Ему не терпелось ощутить себя победителем.

– А ты не торопи! – огрызнулся дядя Жора. – Я тебя никогда не тороплю. – Он сжимал коня, словно боялся, что тот самостоятельно скакнет не туда, куда следует.

– Нет, торопишь! – упрямо сказал отец – В первой партии торопил. Если сдаешься, так и скажи, и не мучай фигуру.

– А чего бабушка не спит? – спросил я.

Папа с дядей Жорой отпрянули от шахматной доски, словно она стала горячей, разом посмотрели на меня и переглянулись.

– Как не спит? Почему не спит?

– Не знаю. У нее свет горит.

– Что же ты сразу не сказал!

Братья разом поднялись, чтобы идти к бабушке. Чарли тоже засобирался, но я придержал его в кресле – нечего вертеться в спящем доме под ногами у взрослых. Пес зевнул, понюхал воздух и вновь уместил рыжую мордочку на лапу, соглашаясь с моим решением.

Последнее время бабушка много лежала, пила лекарства, и к ней приезжал сутулый доктор из зеленогорской поликлиники – он писал неразборчивым почерком рецепты, с которыми я или сестрица Катька ездили на велосипедах в аптеку. Пару раз дядя Жора привозил из города другого доктора – румяного, коренастого, тот обстоятельно беседовал с бабушкой, пил на веранде кофе, рассуждал о новых способах отдаления старости, чесал Чарлику пузо носком красивого ботинка, приятно улыбался, и с его приходом всем становилось веселее, словно он одним своим присутствием отгонял болезни.

Бабушкина комната была на половине дяди Жоры, но считалось, что бабушка живет в двух домах, колхозом: на первое она могла отведать холодного борща, который приготовила тетя Зина, а жареного леща прийти есть к нам; кисель же из ревеня, который бабушка приготовила по своему рецепту, оба наших семейства пили в общей беседке на улице. Мама с тетей Зиной просили бабушку не утруждать себя готовкой, но она все равно готовила – то блинчики с вишневым вареньем, то окрошку, то кашу с изюмом, а то просто сушила в духовке ржаные сухарики с солью, которые шли нарасхват в обеих семьях – нашей и папиного брата-близнеца дяди Жоры.