Подошел отец, обнял меня и легонько похлопал по плечу. Тетя Зина, всхлипывая и тяжело ступая меж кочек с черничником, шла от забора. Мама показывала ей издали граненую рюмочку с каплями. Дядя Жора продолжал мрачно сидеть на пеньке, подперев голову руками.

И даже Чарли скорбел в своем уголке, положив голову на лапу и устремив хмурый взгляд на ножку стула.

Папа позвонил в больницу, и ему сказали, что машину из морга смогут прислать только во второй половине дня, и посоветовали везти своими силами. Дядя Жора сходил в гараж и приехал на грузовике. Молодой шофер в армейской гимнастерке открыл задний борт и раскидал по углам ящики и колеса. Мы вынесли бабушку на матрасе, положили в кузов и накрыли тонким байковым одеялом, словно отделяя ее от высоких зеленых деревьев, синего неба, солнца, птиц – всего того, что теперь ей не нужно…

Папа с дядей Жорой хмуро сели в кузове, я залез в кабину. Шофер звякнул щеколдами, закрыл задний борт, и мы поехали.

В зеркале заднего вида виднелись неподвижные женские фигуры, печально смотревшие вслед машине.

Мы подъехали к желтому домику морга, и папа с дядей Жорой вошли внутрь. Я вылез из кабины. Сквозь листву деревьев светило солнце, в больничном саду бродили люди в халатах и пижамах, читали на лавочках газеты. День обещал быть жарким, и я представил, сколько народу соберется на пляже, как будут играть в волейбол, бегать в парк за газированной водой и мороженым. На ветку клена села маленькая птичка с серым острым хвостом, заглянула в кузов, где на полосатом матрасе лежала моя бабушка, испуганно пискнула и улетела.

Дядя Жора с отцом вышли из морга нахмуренными – что-то у них не ладилось. За ними вышел дядька в синем халате и такой же синей шапочке с завязками. Его нос был такой величины и значимости, что ему хотелось поклониться, отдать честь, щелкнуть перед ним каблуками. Шофер, высунувшись из кабины, восхищенно покрутил головой и одобрительно сплюнул.

– Открывай задний борт, подъезжай задом, – громко скомандовал носатый шоферу и стал смотреть вдаль, словно выглядывая кого-то.

Шофер откинул задний борт, и мы с ним залезли в кузов. Под тонким одеялом угадывалось лицо бабушки; теперь я бы не сказал, что она спит, – произошло нечто другое, непонятное мне и страшное. Я наклонился, чтобы ухватиться за угол матраса, и увидел на одеяле выцветшую нашивку: «Гоша Банников».

– Осторожно, осторожно!

Дядя Жора с отцом тихонько потянули матрас.

Мы с шофером приподняли свой край: бабушка была как пушинка. Мы внесли ее в холодное, сладковато пахнущее помещение и положили матрас на обитый кровельным железом стол.

Сначала из морга вышел отец. Он горестно покачал головой и вытер слезы. Затем вышел дядя Жора с каменным лицом.

Он вытащил из портмоне деньги и сунул шоферу две десятки:

– Бери, бери! Спасибо тебе. Всё нормально!

Грузовик с урчанием уехал, и мы пошли к дому.

Вечером мы все собрались на веранде, и папа с дядей Жорой стали разбирать бабушкин чемодан с документами и фотографиями – они искали какую-то справку, чтобы можно было похоронить бабушку на зеленогорском кладбище.

– Чертовы бюрократы! – ворчал дядя Жора. – Как будто зеленогорское кладбище – Кремлевская стена!

Мама с тетей Зиной строчили на машинке саван из новой белой скатерти, нитки на котором почему-то нельзя было завязывать узелком, и ходили в бабушкину комнату, где в темноте лежали на кровати серое бабушкино платье, тапочки и платочек, в которых ее отправят на тот свет.

Чемодан, который не спеша разбирал дядя Жора, был небольшой, с желтыми потертыми боками, но в нем, как я понял, уместилась почти вся бабушкина жизнь.

Стопка почетных грамот. Две медали – со светло-зеленой ленточкой – «За оборону Ленинграда», одна с красной – «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны». Один орден – китайский, витиеватый, с голубой и красной эмалью, – на нем поднималось из-за гор солнце, реял китайский флаг, внизу замерла короткая гусеница иероглифов. Бабушка получила его в пятидесятые годы за строительство металлургического завода.

Комсомольский значок, но не такой, как у меня, а тяжеленький – латунный. Такая же тяжеленькая капелька крови – донорский значок. Удостоверение Почетного донора СССР – бабушка сдавала кровь в блокадном Ленинграде, за что ей полагался дополнительный паек и скудный обед в день сдачи. Красивый значок ГТО – «Готов к труду и обороне».

А вот фотоальбом. Наша бабушка – молоденькая девушка в гимнастерке, берете, с сумкой противогаза через плечо – в осажденном Ленинграде. Вот бабушка уже в санатории – кипарисы, лестница с колоннами и львами – групповое фото, 1948 год.

– Господи, – вздохнула тетя Зина, – одни женщины. Мужиков-то почти всех на войне поубивали.

Вот сыновья обнимают свою маму с двух сторон: они в белых рубашках с комсомольскими значками, смотрят задиристо, не сразу и разберешь, где мой будущий папа, а где дядя Жора. Бабушка смотрит чуть тревожно, на ней светлая кофточка, массивный гребень в волосах…

Вот бабушка за кульманом: у нее строгое лицо, но заметно, что сделать строгое лицо ее попросил фотограф или начальство и она рассмеется, как только щелкнет затвор фотоаппарата. Вот бабушка на ноябрьской демонстрации с сослуживцами. Скромное пальто, шарфик, рядом высокий красивый мужчина пытается подстроиться к бабушке в кадр. На заднем плане провисший транспарант: «Да здравствует 37-я годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции!»