"Молоко еще не обсохло на губах, а уже липнет ко всем", — подумала Наталья и вновь насмешливо поглядела на парня.

Паршиков по–своему оценил ее ухмылку и небрежно спросил:

— Сулится приехать твой ненаглядный?

— Пока еще нет. Обещается к осени…

— Ждать небось моченьки нет? — не отступал Левка, скаля крупные зубы, среди которых одного переднего недоставало.

— Кто это тебя… зуба лишил? — все так же наигранно спросила Кострова.

— Фью! — присвистнул он, отмахнувшись, и — свое: — Давно бы подыскала себе.

— Кого?

— Это уж твоя воля. — Паршиков посмотрел на нее и заулыбался. — Хотя бы меня. Чем не пара? А?

— Тоже мне ухажер! И не стыдно к замужней липнуть?

— Мне? — ткнул он себя в грудь. — Да разве я… Девчат, как на ярмарке, любую возьму… А вот тебе… Эх, не приведись! Одна голодуха!

— Коль таким успехом пользуешься у девчат, то и гуляй.

— Те обождут. Никуда не денутся, — продолжал он грубоватым голосом. Хочу тебе навстречу пойти.

— Слаб в коленках, — оборвала Наталья. — Научился бы человеком быть, а потом…

— Но–но, поосторожнее. Могем. Все могем! — похвалялся Паршиков. — Так что, если охота, приходи… Уделю внимание…

— Нахал! — гневно бросила Кострова и не успела отстраниться, как Паршиков с силой рванул вожжи.

Лошадь испуганно шарахнулась с дороги, бочка качнулась на ухабине, и вода, плеснув, окатила Наталье спину.

Она готова была броситься на него с кулаками и, окажись он близко, надавала бы тумаков. Но едва отошла от повозки, как заставила себя успокоиться. — "Что с него взять? Лучше не связываться с дурнем!" подумала она.

Дорога потянулась через яровое поле. Наталья подивилась: и недели не прошло, как посеяли тут пшеницу, а зерна уже проклюнулись, дали ростки, пока еще не зеленые, шелковисто–красные.

К яровому клину примыкал другой; его засевали сейчас просом. Дорога взбежала на пригорок, и отсюда Наталья, как зачарованная, окидывала взглядом привольную, уходящую к самому горизонту, равнину. Гудело поле, звенел сам воздух, и далеко разошлись, гуляли из края в край в затканном маревом просторе тракторы с сеялками.

На подножках сеялок в цветастых платьях и косынках стояли женщины. Когда один трактор, сделав прогон, стал разворачиваться, Наталья не вытерпела, поднялась на приступку сеялки и начала ворошить зерно.

— Доченька, и ты пришла пособлять, — окликнула маленькая, сухощавая, с родинкой возле носа Аннушка, доводившаяся Наталье свекровью.

— Он, мама! — воскликнула Наталья. — А я вас и не узнала!

— Богатой станет, — поддакнули женщины.

— Куда уж мне на старости лет… Зачем богатство? Пускай они вот себе наживают, — кивнула Аннушка на невестку, и Наталья, догадываясь, что сейчас начнут пытать да выспрашивать об Алексее, перевела разговор, спросила, нет ли больных.

— Кажись, нет, — ответили женщины и опять с вопросом: — Как служивый твой, отписывает весточки?

— Служит. И письма шлет, — скупо ответила Наталья.

— Вернется с армии — блинами будем угощать, — сказала Аннушка.

— Как знать, мама, — неопределенно проговорила Наталья.

— Знамо, — не поняв ее, поддакнула та. — Раз дождики теплые пошли, возьмется в рост, доброе уродится просо.

— А что это у вас? — неожиданно встревожилась Наталья, увидев у нее ссадину на руке.

Она уже хотела дать знак выглядывающему из кабины парню, чтобы остановил трактор, — надо же перевязать, но Аннушка велела ехать дальше, сказав, что беда не велика, до завтрака потерпит.

Действительно, до завтрака оставалось мало времени. Все сильнее припекало солнце, а небо было чистое, будто залитое хрустальной синью. Нагретая земля нежилась, млела, дрожала в зыби теплого воздуха. Следом за трактором по свежим бороздкам домовито, важно ходили грачи. То и дело откуда–то поодиночке прилетали скворцы и с трепыхавшимся в клюве червяком тут же улетали.

Трактор сделал еще один круг и остановился вблизи полевого вагончика.

— Ну–ка, покажите, мама, свою болячку. — Наталья повернула ее руку и нахмурилась: — Ой, да у вас опухоль! А вдруг заражение? — И тотчас достала из сумки флакончик спирта, омыла ранку и завязала.

Женщины расселись на лужайке в кружок и принялись завтракать. На корзинах, на обрывках газет и просто на коленях раскладывали узелки с едой — вареные яйца, печеную картошку, творог, соленые огурцы, куски сала, аккуратно завернутые в тряпицы, и одаривали друг друга.