– Савелий, знаете, я даже пытался выяснить имя злобного ненавистника Шестаковича, а потом плюнул. И он, и другой, такой же, анонимный автор в "Правде", видно, придворный музыковед, который пытался убить гения редакционной статьей "Сумбур вместо музыки". Сколько их было, серых мышей, стаями грызущих художников России. Все они на исторической помойке. Будто и не существовали...

– Легко вам говорить, Григорий Цезаревич. Не существовали. Для меня, пианиста, серые казенные мыши от музыковедения еще ой как существуют... Это - раз... И второе, извините за уточнение, вы, как и многие интеллигенты не музыканты, попали на удочку дезинформации... Вся чиновничья погань из цековского аппарата "культуры" нам, музыкантам, увы, хорошо известна. Она безумствовала-то по воле са-мо-го... Только сей аппаратчик скончался не во время исполнения 13 симфонии, а когда представлялась Шестаковичем его 14-ая. Я даже видел сам документ, письмо Д. Д. Шестаковича его другу Гликману. Текст запечатлелся мне на всю жизнь: "Во время пятого номера моей (14-й) симфонии стало дурно товарищу "Х" (имя его и впрямь неважно). Он успел выйти из битком набитого зала и через некоторое время скончался..."

Должен отметить, Григорий Цезаревич, и символику деталей. 5-й номер 14 -й симфонии носит название "НАЧЕКУ". (Это из стихов Апполинера о Смерти, которая всегда НАЧЕКУ).

– Любопытно! А мне говорили, товарищ Х. рухнул, когда огромный хор русаков из московской филармонии вознесся в басах: "Мне кажется, сейчас я иудей". Не вынес товарищ глубокого оскорбления...

– Это, извините, иудейские слухи. Даже при редчайших постановках 13-ой в Советском Союзе текст поэта Евтушенко не исполнялся. Под давлением Никитки Хрущева Шостакович "антисоветские" строки заменил на другие. Иначе вся его симфония не увидела бы света... А строки замечательные. Помните их? И он сходу воспроизвел. Очень тихо, прочувственно:

"Мне кажется, сейчас я иудей,

Вот я бреду по древнему Египту

А вот я на кресте, распятый, гибну,

И до сих пор следы на мне гвоздей."

Евтушенко не пускали в Киев после "Бабьего Яра" в течение 21 года. Лишь в позапрошлом году он, наконец, приехал туда с вечером поэзии.

Он мне рассказывал (явился как-то на мой концерт в московской консерватории, в малом зале), на Евтушенко пришло несколько тысяч человек натурально, это была многонациональная аудитория. Когда поэт объявил, что станет читать "Бабий яр" со своего места в зале поднялся старик и сказал: "Бабий Яр" киевлянам нужно слушать стоя!" Начиная с задних рядов, волнами, поднялся весь зал, и Евтушенко прочел в мертвой тишине.
– И, не переводя дыхание, Савелий читал вполголоса:

"И сам я как сплошной беззвучный крик

Над тысячами тысяч погребенных.

Я - каждый здесь расстрелянный старик,

Я - каждый здесь расстрелянный ребенок."

Снова горели его прижатые к голове уши, как и тогда, когда мы читали с эскрана инвективы неведомой Анастасии.

Савелий, это очевидно, был эмоционально ранимым, глубоко искренним человеком...

И, тем не менее, противный у меня характер, не удержался от возражения.

– Простите, Савелий, вы говорите, Хрущев запретил "антисоветские строки", но я сам слышал их. По радио. Что называется, своими ушами слышал . Хор грянул: "Мне кажется, я древний иудей..."

– Из Лондона вы слышали, Григорий Цезаревич. В недавний год, объявленный ЮНЕСКО годом Шестаковича...

И замолк. Как-то сразу. Сгорбился, ежась, будто его окатили из ведра холодной водой. Сидел, не подымая глаз. Дышал почему-то тяжело, словно долго бежал и вдруг остановился. Это я вспоминал, скорее всего, позднее. А в ту минуту меня охватывало редкое чувство радости. Я был рад, что ко мне занесло человека большой культуры, музыканта-профессионала. Не так часто посещали меня в тихой провинциальной Канаде интеллигенты столь всесторонние. Я почти любил его, как любил всю семью Лазаревых. Пожалуй, был готов произнести почти с той же интонацией, как и его языкатый брат, горделиво: "Бетховен"! "Савелий-"Бетховен" стал в моих глазах олицетворением всей простой, когда-то крестьянской, замечательной семьи Лазаревых. Дай им Бог!..

И тут Савелий закусил свою губу до крови, выдавил из себя через силу.

– Не знаю, что делать, Григорий Цезаревич? Мне судьба завтра же от страстной филиппики моей гордой "дроли" о ГБ-ФСБ не оставить камня на камне...

– То-есть, извините, Савелий... почему?

– Так сложилось..

– Как, простите, сложилось? Вас, свободного человека, свободного художника...- Взглянув на побелевшие щеки Савелия, оборвал самого себя на полуслове

– Ни за что не поверю, ежели вдруг скажете, что вас, Савелия Лазарева, нового американца - свободного художника, заклятые враги Анастасии, все эти треклятые КГБ-ФСБ, могли "захомутать"? Не разыгрывайте меня, как Слава... придумайте что-либо достовернее...

– Пропал я, Григорий Цезаревич! Именно это и стряслось. Захомутали... Кто? Кто в России может захомутать!.. Лубянка платит мне гроши. Но для музыканта не самого первого ряда и копейки - деньги... Да не в них дело!

Провалившиеся острые щеки Савелия, на которых сверкнули капельки пота, стали цвета свежевыбеленного потолка ...

Меня пронизало холодом.

– Как могло стряститсь такое несчастье?
– произнес я оторопело.
– Чтоб вы, сын Дмитрия Ивановича, брат Славы... вы - сибиряк... Савелий Лазарев ... талантливый пианист... свободный... повторю снова и снова ... свободный художник... и вдруг попали на эти "распроклятые галеры"?..

Он долго молчал. Потом начал медленно рассказывать. Говорил, как камни ворочал.

– На излете советской власти... Я аспирант Московской Консерватории... На кафедре имени покойного Гольденвейзера... выпустили рукописный журнальчик... Протестовали против травли нашего учителя. Профессора Кацеленбогена, святого человека... Против засилья оголтелых бездарей... Я к тому же нарисовал довольно злые шаржи на нашу юдофобскую доцентуру. Не для журнальчика. Так... рука чесалась. Шаржи вклеили в журнал. Кто-то из доцентов-стукачей донес... Вызвали на Лубянку. Распросили, что и как... Я думал, это и все.