Иосиф с ней не разговаривал, смотрел мимо, Авель избегал встреч, один раз заметила, как завидев ее в Кремлевском коридоре, шмыгнул в первую попавшуюся дверь.

Все остальные были заняты своими жизнями, а самый близкий, самый родной - отец, отдыхал в "Зензиновке".

Пожалуй, единственной, кому она была интересна, оказалась Александра Юлиановна Канель.

Когда боли в животе стали невыносимы, пошла к ней (вот тогда-то крестный и спрятался от нее в какой-то комнате). Александра Юлиановна дала обезболивающее (кофеин уже не помогал, хотя ела таблетки безостановочно), приказала лежать и назначила консилиум на "послепраздников". Была очень обеспокоена, намекнула на возможность операции. "Будем советоваться с Львом Григорьевичем". Попросила приходить пока ежедневно.

До праздников оставалось несколько дней томила тоска, предчувствие чего-то страшного и однажды, когда отчаяние и одиночество стали невыносимы, спросила Иосифа.

– Ты сегодня вернешься поздно?

– А что? Хочешь п... ся?

– Я хотела поговорить...

– Нет, только не это! Мы уже поговорили.

– С Васей неладно, он...

– Слушай, - когда злился проступал грузинский акцент, сказал "слюшай", - отвяжись ты от меня, а?

– Хорошо. Но мне, по-видимому, предстоит операция, детьми должен кто-то заниматься, нельзя, чтобы только Наталья Константиновна и Мяка, они ведь не сироты.

– Что ты меня разжалобливаешь, что ты разнылась, надо было раньше думать.

Все-таки пошла к Авелю, потому что невыносимость. Пусть злится, бегает по кабинету, но скажет хоть что-нибудь, где Руфина, можно ли ей передать посылку, ведь у нее диабет, нужно принимать хотя бы соду.

В приемной была Ирина, сразу схватила за руку: "Выйдем на минуту".

– Ты к Авелю?

– Да.

– Не ходи.

– Почему?

– Не ходи, послушай моего совета, сегодня не ходи. Лучше после праздников, - и зашептала: - Десять лет одиночки в Верхнеуральском политизоляторе. Идем ко мне.

– А другие?

– Кого как. Концлагерь, высылка, аресты в Иркутске, Новосибирске, Ленинграде нельзя, даже упоминать, а кто читал и не сообщил - укрыватели врагов партии...

Шла оглушенная услышанным и вдруг увидела, что навстречу из-за поворота появилась Александра Юлиановна.

"Нет, нет, только не сейчас! Сейчас она не справится с тобой".

Схватила Ирину за руку, затащила в какую-то нишу, но Канель, не доходя до них, постучала в чей-то кабинет.

– Ты что так испугалась? Это же главврачиха.

– Она мне велела лежать, у меня приступы аппендицита.

– Да ты что?! Почему же...

– Никакой это не аппендицит... неважно, все неважно... все надоело, все опостылело, ничто не радует.

Она повернулась лицом к стене. Узор трещин на краске напоминал свернувшегося в утробе младенца.

– Надя, что с тобой, а дети?

– Все. И дети. Для меня нет места нигде. Пойдем со мной. Все равно скоро обед, я тебя покормлю.

– Не могу, Надюша. Давай повидаемся после праздников или на праздники, сегодня у меня назначена... ну в общем что-то вроде свиданки.

Женя уговорила перед банкетом по случаю пятнадцатилетия Октября подстричься и сделать модную прическу. Она согласилась, потому что было все равно, и в пустоту можно бросать что угодно. Как тогда почти в эти же дни, пятнадцать лет назад, когда Иосиф исчез, она остригла косы. Теперь он исчезает навсегда, нужно только терпение и силы, чтобы через месяц защитить диплом и уехать в Харьков.

Там она сможет распоряжаться своей судьбой и поступками, как захочет, а здесь она никому не нужна и от всех зависит.

И еще один выход, тот, о котором в горячечном бреду говорила ночью, на Миусском сквере Руфина в их последнюю встречу.

Настоящий конец мукам, ведь он не только ее замучил, он всех замучил, он народ замучил. Стоял на трибуне самодовольный, переминаясь с ноги на ногу как всегда, просиял, когда сомкнутыми рядами прошли отряду ОГПУ. А самому, наверное,холодно без шарфа, когда напомнила, рыкнул злобно, теперь долго будет кашлять, у курильщиков бронхит протекает тяжело.

Вот уже начинается: засмеялся и закашлял. На нее не смотрит. Екатерина Давидовна, добрая душа, все старается сделать вид, будто она тоже участвует в разговоре. "Правда, Надя? Вы согласны, Надя?", а она не участвует, сидит молча в этом новом крепдешиновом платье, с ненужной розой в волосах, Женина идея.

"А кто читал и не сообщил в ЦК и ЦКК, считаются укрывателями врагов партии и рабочего класса". Она читала и не сообщила, потому что никакие они не враги. Враг - вот он, сидит напротив, набивает трубку, миллионы желают ему гибели, и гибель лежит в ее спальне, в тумбочке возле постели. Но она, она ведь знает, как он одинок...

– Эй!

Она подняла голову, он скатывал из табака шарик:

– Эй ты! Чего сидишь, как на похоронах. Давай пей!
– стрельнул шариком, попал в глаз.