– Объясните мне, зачем закрывают концессии?

– Затем, что капиталистические элементы нам не нужны, - вежливо пояснил Молотов.

– А по-моему это бюрократия хочет распоряжаться всем без помех. Распределять.

– Ты думаешь, рабочим нравятся кулаки и мелкая буржуазия?

– Это... это... хорошо, оставим этот разговор. Я только хотела сказать, что борьба против равенства - вот, что объединяет бюрократов и нэпманов.

Молчание.

– Светланочка удивительная девочка. Я не знала, что она уже умеет писать, наша тоже выводит какие-то каракули. Иосиф, съешьте еще пампушку, ну пожалуйста, вам же хочется, я вижу.

– Хочется, очень хочется, но... вы их чесноком натираете.

– Конечно. Это положено.

"Там майонез, здесь чеснок".

– Что в теоретики подалась? Может, в школу к своему Бухарчику запишешься? У тебя в башке мякина, плохо - плохо, хорошо - тоже плохо. Так НЭП это хорошо или плохо?

– Ты хочешь говорить серьезно?

– Очень серьезно. Для меня важно мнение рядового члена партии.

– НЭП это не хорошо и не плохо. Это ошибка Ленина, которой ты воспользовался, но уравниловка это тоже откат.

– Ничего не понимаю. Объясни мне неразумному, как это воспользовался ошибкой.

– Ты почувствовал тягу бюрократии к хорошей жизни.

– Что же тут плохого. Бюрократы тоже люди.

– Бюрократы - воры. Они и мелкая буржуазия конкурируют за власть. Ты ставишь на бюрократию. На маленьких незаметных людей, которые всем будут обязаны тебе. Теперь они будут всем распоряжаться, и они обглодают страну.

– Интересная мысль. Теперь скажи, зачем мне это нужно?

– Я же сказала - они всем обязаны тебе. Ты их покупаешь, в благодарность они позволят тебе все.

– Значит, я такой дьявол, злодей, соблазняю праведных большевиков, ведь они же все большевики, с этим ты согласна?

– Большевик, отрекшийся от идеи социального равенства, купленный привилегиями, готов к выполнению самых жестоких и несправедливых приказов.

– Приказы буду отдавать конечно я?

– Ты очень хорошо понимаешь людей, чувствуешь их сильные и слабые стороны.

– Это мы уже слышали. Отвечай по существу.

– Я по существу. Ты умеешь играть на плохих, низменных качествах людей.

– Знаешь, что самое печальное? Я знаю наперед все твои доводы. Если скажу, что рабочим не нравится власть кулака и мелкой буржуазии, ты ответишь, что это трюк, подлизывание к рабочим, потому что самому не справится, ты это почти сказала у Молотовых, если я скажу, что момент в стране сейчас очень серьезный, ты возразишь, что я чувствую шаткость своего положения и поэтому не выступаю ни на конференциях, ни на пленумах. Попросту говоря - боюсь...

Впервые она не решалась взглянуть на него, потому что то, что он говорил, было правдой.

– Ты - враг, Надя... Ты мне как ядро на ноге каторжника...

– Какой же выход?

– Выход у тебя есть. Уйди, не мешай.

Если бы одинокий прохожий оказался на Моховой глубокой, темной октябрьской ночью и над черными стенами Кремля увидел два узких освещенных окна, он наверняка бы подумал: "Это Сталин не спит". Но прохожие в такой час по Моховой не ходили - некуда здесь было ходить ночью.

Она не могла уснуть. Иосиф тоже не спал, она слышала, как он из кабинета ходил на кухню. Иногда он любил ночью поесть, и Каролина Васильевна оставляла для него на столе бутерброды и накрытую теплым стеганым "немецким" колпаком кастрюльку любимой гречневой каши с жареным луком. Совсем рядом, через коридор, не спал человек, делавший ее и безмерно счастливой, и безмерно несчастной. Человек, от которого зависела судьба "преступников" числом двадцать один. Придуманная им дата рождения. Никогда не спрашивала, зачем изменил год и дату, хотя могла. Неважно. А сейчас не может совершить самого насущного: пройти несколько шагов по коридору и спросить, что будет с ними, что будет с ней? Что означало "уйди", уйти от него или... вообще? Но ведь он прервал отдых в Сочи, сам приехал за ней, отвез в Москву. Она убеждена - позвонил Стах. Позвонил, когда она уже чувствовала себя здоровой. Почему?

Ведь сначала твердил, что никуда ее не отпустит, что целебный воздух дубравы - лучшее лекарство, рядом Нюра, правда, она очень балует детей. Но они зато они и любят ее сильно. Ничего не хотелось: только сидеть в кресле на веранде и дремать. Все тащили ей что-то. Дети - жуков и бабочек, Нюра и Женя - пенки варенья и ягоды. Потом Стах перестал приезжать ночевать на дачу, она деликатно спросила у Нюры, не слишком ли утомили его многочисленные родственники. Нюра замахала на нее руками:

– Нет, нет, ты же знаешь, для Стаха дети - радость, праздник, он сам становится с ними ребенком, - и вдруг, приникнув, зашептала: - В городе обнаружена какая-то организация. Идут аресты. Какое-то обращение к членами партии. Стах почти не спит. Ужас!

Через несколько дней приехал Стах, осунувшийся, бледный. Спросил, каким-то прокурорским голосом, как себя чувствует.

– Хорошо.

– Вот отлично. Звонил Иосиф, он заедет за тобой.

– Но мне здесь хорошо. И потом... Я хочу заранее договориться о работе.

– Успеешь, успеешь. Не искушай судьбу.

Последние слова - какой-то жесткой скороговоркой. Повернулся и ушел. Поиграл с детьми, пообедал и отбыл.

– Что это с ним?
– спросила Женя, войдя на террасу.