Такая же метаморфоза, но наоборот произошла с ней однажды то ли в двадцать втором, то ли в двадцать третьем. Обычно невозмутимо деловитая, она орала по телефону на Иосифа, грозила обратиться к рабочим Москвы, а потом, бросив трубку, затопала, застрясла головой, посыпались гребеночки.

– А вы, товарищ Аллилуева, передайте вашему мужу, что он не смеет, не смеет, не смеет..., - и разразилась рыданиями.

Прибежала Гляссер с водой, с каплями.

Надежда, склонив голову, продолжала дрожащей рукой, расшифровывать стенограмму.

Но это потом, потом... А тогда они вышли на улицу, и Нюра восторженно щебетала, как интересно работать на съезде, и что зря она живет затворницей, когда страна на пороге великих событий, и что скоро Шестой съезд партии, а костюм на Сосо действительно ветхий, а Мария Ильинична очень красивая, "и ты, Надя, тоже можешь работать кем-нибудь, хоть машинисткой, или с бумагами..."

"Что значат его слова "Не до этого, я занят". Не до чего? Или не до кого? Не до меня! Вот, что означали его слова. Они были сказаны мне", - она остановилась.

– Как он сказал? "Но сейчас не до этого"?

– Ну да, я же говорю - Шестой съезд партии. Пойдем на открытие?

– Нет. Я поеду в Москву к Радченко.

Вернулась в конце августа, когда Сосо жил у них уже почти месяц. Она не видела пятисоттысячной демонстрации в июле, И красного флага, который водрузил над своим дворцом Великий князь Кирилл,не слышала пламенных речей делегатов нелегального шестого съезда, который проходил совсем рядом с их бывшим домом - в помещении Сампсониевского братства, о чем ей рассказала Нюра, не помогала провожать Ленина на Приморский вокзал . Все это было чужим,не её,потому что на даче у Радченко зацвели флоксы, и по утрам она с их сыном Алешей ходила купаться в заливчик с песчаным дном, хотя Алешина няня каждый день говорила, что после Ильина дня никто не купается. Алиса Ивановна занималась с ними немецким и латынью, потом что-нибудь шили и штопали, а вечерами приезжал Иван Иванович с ворохом газет, и они читали о происходящем в Петрограде, как о событиях на другой планете.

А в доме на Рождественской словно бы и не заметили ее отсутствия. И главное, что она сразу почувствовала, у каждого с каждым были свои особые отношения, а центром всего - Иосиф. Утро начиналось с его шутливой перепалки с домработницей Паней, которая, вроде бы, не умела как следует разжечь самовар.

– Вы скопские, неумелые, - ворчал Иосиф, помогая Пане.
– вы все норовите за чужой счет проехаться, Митрофаны вы, истинные Митрофаны.

– Да уж какой ты, эдакий, все смеешься надо мной. Конечно же, скопские мы, зато наши мужики ловко рыбу лавят .

– Ваши лавят! Ни за что не поверю, вот я лавил, в ссылке, на всю зиму себя обеспечивал.

– Ты лавил!
– Паня заливалась смехом.
– У тебя пальцы-то, как у барынь. Острые.

И так каждое утро.

С ней он был насмешливо ровен: "Ну как, Епифаны, что слышно?"

Вечерами приходил поздно и стучал им в дверь.

– Неужели спите? Поднимайтесь! Я тарани принес, хлеба.

Они вскакивали, бежали на кухню готовить чай.

Чай пили у него в комнате. Он доставал с вертящейся этажерки томик Чехова и читал им "на сон грядущий" какой-нибудь рассказ. Читал замечательно, преображаясь в героев и интонацией, и повадкой. Особенно любил перечитывать "Душечку", и каждый раз, закрывая книгу, говорил: "Идеальный женский характер. Собачья преданность. Как у моего Туруханского Тишки".

В тот вечер засиделись долго, он рассказывал о детстве, о походах в горы, потом вдруг встал, подошел к этажерке:

– Что бы вам сегодня почитать. Хочется что-нибудь особенное. А вот, знаю что. Рассказ называется "Шуточка". Начал читать, Нюра задремала, а она, не отрываясь смотрела на его загоревшее за лето лицо, на четко очерченные брови.

"Кажется, сам дьявол обхватил нас лапами и с ревом тащит в ад...
– он замолчал.
– Пауза была длинна и зловеща. Нюра во сне пробормотала что-то жалобное...

– Окружающие предметы сливаются во дну длинную, стремительно бегущую полосу... Вот-вот еще мгновение, и кажется, - мы погибаем!"

Последние слова он произнес, закрыв книгу. Снова пауза, и вдруг очень тихо, одними губами.

– Я люблю вас, Надя!

Молчание, он смотрит на нее, чуть улыбаясь.

– Остальное - потом, уже поздно, мне надо еще поработать.

– Можно мне взять этот том?

– Нет. Я хочу прочитать тебе рассказ сам, дай мне слово, что без меня не возьмешь.

– Даю.

А утром они столкнулись в темном закутке перед ванной, и он властно взял ее за плечи и прижал к стене.

– Шуточка не получилась. Все всерьез и надолго, - прошептал ей. Найди, где мы можем встретиться.

И жизнь перевернулась: квартира подруги, вызовы по телефону через швейцара, тайна, посещение клиники Вилье...

Он пришел в незнакомой кожаной куртке и кожаной фуражке. Не сразу узнав его в полумраке коридора, она испуганно спросила:

– Вам кого?

– Нам? Тебя.