Он раскачивался и мычал, как от зубной боли.

– Тише, тише, не надо, - она подошла к нему, встала на цыпочки, отвела его руки. Вместо загорелого, глянцевого от ухода, на нее смотрело серое лицо старика.

"Это свет. Он пепельный, и я тоже выгляжу так же".

– Тебя нельзя было не полюбить. Образец света и гармонии, образец радости и чистоты, неужели ты слепа - ведь у них лица упырей и вурдалаков!

Она взяла его за руку и как ребенка повела за собой. Широкий партер, спускающийся к Главной улице пирамидами и шарами подстриженных кустов напоминал пейзаж бредового сна. Он шел рядом покорно.

– Иди домой, - сказала она, остановившись на Главной улице .
– Выпей аспирина и ложись спать.

– А ты?!
– испуганно спросил он.

– А я тоже пойду к себе и лягу спать. Иди, - она чуть подтолкнула его.
– Мне надо побыть одной.

Шла медленно; снова партер с шарами и пирамидами; поднялась по ступенькам; брусчатка площади была поделена тенью горы на серо-стальное, как френч Иосифа, и искрящееся бенгальским огнем розово-голубое.

Она, медленно и осторожно ступая, пересекла вспыхивающие крошечные фейерверки и ступила в тень. От дверей отеля ей махал швейцар, давая понять, что видит ее.

– У нас очень спокойное место, - сказал он, следуя за ней через вестибюль, - но жаль, что профессор не смог проводить вас. За вами шел какой-то человек. О, я абсолютно убежден в его доброжелательности, но все-таки, - он бесшумно закрыл дверь лифта.

Она сказал, что ей надо в Карлсбад на почту и что путешествие в маленьком поезде с мужественным паровозиком, бойко пробирающемся сквозь туннели и заросли - настоящее приключение.

– Мы не успеем вернуться поездом. Нужно поужинать, может быть пойти в концерт, а последний поезд уйдет через час после нашего приезда.

– Ты снова хочешь рела, рела, что?

Он опять был застегнут на все пуговицы в прямом и переносном смысле, отутюжен, набриалинен и, лишь услышав "ты", вскинул на нее словно обведенные тушью из-за черноты густых ресниц глаза. В их мраке вспыхнул то ли испуг, то ли торжество. Она не успела понять, снова - взгляд мимо нее.

– Нет, не хочу. Хочу послушать музыку, это тоже хорошая релаксация, если только не Брамс. Брамс отнимает энергию.

– С этих пор, слушая Брамса, я буду думать только об этом.

"Ты" вырвалось случайно, и теперь она не знала, как вернуться к прежнему обращению "на вы", чтобы не вышло суеты.

Они пили кофе в холле гостиницы. Когда она взялась за кофейник, он сказал "минуту", щелкнул пальцами, официант подскочил тотчас, он попросил кипятка и разбавил ее кофе.

– Но это какая-то бурда, - неожиданно капризно сказала она.

– От этого еще никто не умирал. Главное запах. Чувствуешь, какой чудесный запах.

Она взяла его чашку, вдохнула:

– Здесь, конечно, чудесный, а вот этот, - протянула свою, - просто бурда.

– Чтоб в дальнейшем не прибегать к ухищрениям, грозящим сделать из тебя что-то несуразное вроде дикой африканки, объясняющейся жестами, обращайся ко мне - доктор или герр Менцель.

– К сожалению, мне знакомо раздражение такого рода.

– Мужского я надеюсь.

– Именно. Оно есть следствие ре-ла-кса-ции.

– Ничего подобного! Просто мне неприятно видеть тебя неестественной. Твоя суть - не подделка и фальшь, а - природа, истинность. Ты допила бурду?

В окошке "poste restante" ей вручили сразу три письма в одни руки. Письма были посланы из Берлина и на конвертах - почерк Павлуши, но она знала, что письма - от Иосифа.

Эрих ждал ее на улице, и она не стала читать, потому что его письма могли оказаться бомбами и разнести ее: она хорошо умела читать их, даже между строк.

– Ты, наверное, хочешь посидеть в парке одна? Пожалуйста. Я пока пойду посмотрю афишу.

– Посмотрим вместе. Я уверена, что сегодня Брамс.

В программе стояла Первая симфония Брамса. Они одновременно рассмеялись.

– Можно были не тащиться к этой тумбе, если б я помнил, то имею дело с цыганкой.

– И все-таки мы пойдем, хорошо? Погуляем в парке и пойдем, пусть у меня поубавиться энергия, я хочу попробовать как это.

Он продолжал улыбаться, но смотрел пристально, изучающе. Да она и сама чувствовала себя особенно: в маленькой сумочке лежали три письма, могущие сделать ее или счастливой или бесконечно несчастной. И будто перед переменной погоды зашевелилась боль в висках. Она испугалась: он может управлять своими непрочитанными письмами его даже здесь.

– У меня начинается мигрень. Я приму кофеин.

– Пожалуйста, только не это. Я сниму номер в гостинице, ты отдохнешь, это горная дорога утомила тебя, правда?