– Хорош бы я был, женись на Анне: вместо меня, моя радость, рядом со мной это чучело, и как только Стах ее терпит.

А человек, сидящий рядом не помнит Анны, а ее помнит вместе с батистовым, единственно нарядным, летним платьем.

– О чем ты думаешь?

– Какая странная жизнь. Мы случайно встретились в Богородске, потом была революция, гражданская война, мы стали другими людьми и вот снова встретились в маленьком городе... Я уже говорила, что об этом городе рассказал мне писатель, которого ты помянул сегодня, ты лечил его сына, а у меня с его сыном тоже был общий врач. У моей подруги несчастный роман с этим несчастным человеком.

– С врачом?

– Нет, с сыном писателя. Его лечили от алкоголизма.

– А тебя?

– Не помню. Кажется, это называлось нервным истощением... умирал один человек... слишком долго...

– Слишком?

– Ну вообще - долго, мучительно, невыносимо для него самого и для близких.

– Если врач, который лечил вас обоих, лечил тебя так же, как сына писателя, то он - никакой не врач, а безграмотный коновал.

– Это был эпизод, я его больше никогда не видела.

– У парня очень хорошая конституция, и алкоголизм будет долго добивать его , если увидишь его - передай привет, я не смог ему помочь, потому что я не волшебник и переделать реальность не могу. Ему надо было бы просто уехать, жить отдельно от отца, он очень манкировал лечением...

– Он манкирует не только лечением.

Они ехали через сосновый бор. Тонкие стволы молодых деревьев исчертили почти ровными квадратами светлый песок, усыпанный хвоей, какая-то птица вскрикивала тревожно и равномерно, почти в такт качанию удивительно мягких рессор.

Бор. Боровицкие ворота. Через них Ирина убегала к Максиму, он поджидал ее со своим автомобилем возле Пашкова дома, и весной свиданку чуть не сорвал Иосиф. Ирина рассказала, смеясь.

– В Кремле - новое правило: когда Иосиф идет по коридору, никто не имеет право выходить из комнат. Все замирает, а мне - срочно в туалет, а потом к Максиму. Вот я и выскочила, бегу по коридору, а из-за поворота -Иосиф навстречу. У меня сердце в пятки, ну, думаю, - не видать мне сегодня не только Максима, еще и с работы выгонят. Трещалина такого случая не упустит, она меня ненавидит, но Иосиф был в хорошем настроении: "Ты что так похудела, шаромыжница?", - спрашивает с улыбкой. Я отвечаю: "Болею", а он: "Нет, это у тебя, - говорит, - наверное, головокружение от успехов". И пошел дальше. Повезло мне на меня не цыкнул и Трещалиной ничего не сказал. Но ты представляешь - ему известно все.

– Ты молчишь...."Умирают песни скоро, словно тени от узора густолиственного бора", не будешь спорить, что это Байрон?

– Я не знаю этих стихов. Прочитайте целиком.

– Лучше другие.

Есть в пустыне родник, чтоб напиться

И сосна есть на голой скале.

В одиночестве вещая птица.

День и ночь мне поет о тебе, - знаешь, что есть главное для каждого человека, Чтобы его кто-то любил.

– Возможно я урод, но для меня важнее - любить. Всех моих близких, пока хватит сил. Это такое счастье - любить, люди редко позволяют любить их, но все равно надо стараться...

– Ты сейчас вспоминала о чем-то смешном и не неприятном. О чем? Расскажи мне.

– Забавный эпизод из жизни моей подруги. Зачем мы так много говорим о чепухе, о моих подругах, о моей работе, моей работой было находиться в подчинении и выполнять распоряжения, у меня не было никакой квалификации, но теперь, через два года, у меня будет квалификация инженера...

– Значит, все-таки мы говорим не о чепухе, раз тебя не устраивало твое прежнее положение.

– Не только меня, моего мужа тоже. Но ответьте мне на очень важный для меня вопрос: чем отличается просто несчастливый человек, который в разладе с собой и с окружающим миром от больного? То, что все время вспоминаю? Это симптом? Но у меня никогда не было времени для воспоминаний.

– Желание вспомнить свою жизнь - это норма. Воспоминания и восприятие - так точнее. Но есть одна особенность сознание - стремление забывать неприятное. Когда человек осознает, помнит это неприятное - он, как и все мы, несчастен. Но в случае, когда это забытое ускользает, когда оно как бы даже не забыто, потому что не было осознано, не было замечено, и может быть даже не достигло сознание, тогда оно гноится и делает человека больным. Иногда такой неприятный эпизод вспоминается случайно во время разговора о чепухе, как ты сказала.

– Неприятного было так много... Я вас обидела, назвав чепухой наши разговоры?

– Нисколько. Это тоже сопротивление. Но мы, кажется, договорились разделить анализ и наше дружеское общение.

– Зачем же вы меня спрашиваете, о чем я думаю?

– Виноват. Просто у тебя очень изменяется лицо в зависимости от мыслей и настроения. Иногда оно вдруг грубеет, тяжелеет, а вот недавно было совсем, как у той прежней девочки. Я и спросил. Больше не буду.

– Я сегодня в лечебнице видела рояль. На нем можно играть?

– Можно, но зачем. У меня дома неплохой рояль, ты можешь приходить и играть, Зоя тебе откроет, и живу близко - на Русской улице, видишь, какое совпадение.

– Мне будет неловко находиться в вашем доме в ваше отсутствие.

– Ты не столкнешься с тайной. На Востоке оберегают жилище от посторонних глаз, на Западе - нет, потому что моя тайна здесь, - он довольно сильно постучал себя костяшкой пальца по лбу. Сегодня вечером мне нужно работать. Встретимся завтра; я распоряжусь насчет ключа, Зоя тебя проведет.