– Прежде всего математика, - сказал я, вспомнив Логика.

– И не только математика, но и самые общие сведения о человеческой морали и эстетике. Короче говоря, логосы от рождения уже довольно высокообразованны. Если сравнивать их с детьми, то это необыкновенно одаренные, гениальные дети. И все-таки - это дети, сущие дети.

Глядя в пол и хмурясь, Шпагин замолчал, словно забыв о моем существовании. Через десяток секунд он потер лоб и вяло продолжил:

– В общем, период детства, то есть период начального накопления информации, протекает у логосов нормально. Осложнения начинаются, когда у них развивается отвлеченное, абстрактное мышление. Появляется и прогрессирует раздражительность. Прежняя непринужденность мышления осложняется приступами излишней возбудимости или напротив - заторможенности. Все эти явления довольно быстро развиваются, логос становится подозрительным, у него появляются неясные страхи, а потом и галлюцинации, Шпагин покосился на меня и сердито подтвердил: - Да-да, не удивляйтесь, и галлюцинации. Они видят чудовищ, эклектически сконструированных из самых различных, случайно подобранных и часто несовместимых элементов, невероятные поверхности и тела, переплетающиеся самым причудливым образом, загадочные огни, вспыхивающие по закону, который никак не поддается расшифровке. В общем, машинный психоз, другого названия этой чертовщине не подберешь.

Шпагин несколько секунд собирался с мыслями, потирая свой крутой выпуклый лоб, и в прежнем вялом тоне продолжал:

– В конце концов, это завершается либо неуемным буйством, либо полным оцепенением. Особенно поражает оцепенение. Поначалу кажется, что логос просто-напросто выключен! Но нет! Приборы показывают, что он работает на полную мощность, напряженно, иступлено мыслит о чем-то. Впрочем, мыслит ли? Кто знает это?! Пробыв неопределенное время в оцепенении, логос ненадолго приходит в себя. Отвечает на вопросы, довольно здраво рассуждает, а потом впадает в буйство. Кричит, бормочет бессвязные слова, ужасается, бессистемно применяет эффекторы, если они подключены, и наконец снова впадает в оцепенение. И так без конца, как маятник: буйство - оцепенение, буйство оцепенение, выхода из порочного круга лет.

Шпагин поднял на меня глаза.

– Вот такие невеселые пироги выпекает наша группа. Будете сочувствовать или обойдемся без этого?

– Ну зачем же вы так, - сказал я, знаете, мне кажется, что во всем этом есть кончик, за который можно уцепиться, а? У меня такое ощущение, что стоит как следует подумать, как... тайное станет явным!

Шпагин презрительно усмехнулся.

– Николай Андреевич, - сказал он безнадежно, - такое чувство преследует нашу группу два года, прямо с момента запуска первого логоса. И до сих пор нуль!

В этот момент я вспомнил о Гранине. За Сергеем в институте стойко держалась репутация своеобразного специалиста по разгадыванию запутанных дел: экспериментальных ошибок, просчетов, необоснованных выводов и парадоксальных результатов, в общем по всем тем каверзам, которыми столь богаты дороги в неизведанное. Я сам несколько раз и всегда с неизменным успехом прибегал к его помощи. В его способности проникать в самую суть захламленной, перекрученной проблемы было что-то, похожее на волшебство, на озарение, а отнюдь не на строгую, чопорную науку. Как это я сразу не вспомнил об этом?

– Юрий Иванович, - сказал я не без торжественности, - я знаю человека, который может вам помочь.

– Вот как, может?
– Шпагин не выразил никакого воодушевления.

– Может, - уверенно подтвердил я.

– А вы знаете, сколько их находилось, таких вот могущих, и как плачевно все это выглядело в итоге?

– Этого я не знаю, - ответил я хладнокровно, - зато я уверен, что если вам не поможет Сергей Гранин, так уж никто не поможет.

На лице Шпагина появилось выражение заинтересованности.

– Как вы сказали? Имя я не расслышал!

– Сергей Владимирович Гранин. Я имею честь работать с ним в одном институте и отлично его знаю.

Шпагин усмехнулся и потер свой выпуклый лоб.

– Любопытно, черт возьми!

– Что, собственно, любопытно? То, что мы работаем с Граниным в одном институте?
– с некоторым раздражением спросил я.

Шпагин вскинул на меня глаза.

– Знаете, мне уже советовали обратиться к Гранину. Я был приятно удивлен, но постарался сохранить невозмутимость.

– Вот видите.

– Вы знаете Сашку Медведева?

– Мы учились с ним в одной группе.

– А сейчас мы с ним в одной группе. Так вот Сашка говорил примерно то же самое, что и вы.

– Что ж тут удивительного, он знает Гранина!

– Но ведь это смешно, понимаете? Черт его знает, как смешно! И глупо! Обращаться к случайному человеку, после того как куча специалистов, полностью отдавшихся этому делу, потерпела неудачу!

– Знаете ли, иногда со стороны виднее.

– Это верно!

– А потом, - продолжал я убежденно, - Сергей - это же настоящий Шерлок Холмс в науке! Это у него от бога!

– По мне все равно, от бога или от черта, - махнул рукой Шпагин, - от черта даже лучше. Ладно, хоть это и смешно, - едем!

3

Не без основания полагая, что и Гранин и Шпагин - люди с достаточно развитым самолюбием и в науке величины если и не эквивалентные, то одного порядка, я опасался за ненормальное развитие их знакомства. Знаете, как нередко бывает: неосторожно оброненное слово, ответная реплика, обмен острыми фразами - и вместо делового - разговора получается КВН, состязание в остроумии, извлечь из которого что-нибудь путное так же трудно, как решить десятую проблему Гильберта. Но все обошлось как нельзя лучше. Правда, вначале оба держались скованно, приглядываясь, почти принюхиваясь друг к другу. Но потом обстановка быстро разрядилась, главным образом благодаря тому, что Шпагин избрал очень правильный тон: он не жаловался, не драматизировал ситуацию, а рассказал о затруднениях своей группы в шутливом тоне, хотя, если говорить правду, юмор его порой принимал мрачный оттенок.