Пока я соображал, Спартак вернулся и вручил мне сумку с бутылками. И — опять ворчливо:

— Думаешь поди, разведка работает? С таким лопухом, как ты, никакая разведка не нужна. Я позвонил в твой секретариат, и твоя дежурная сказала, что Татьяна отпущена с работы, а ты где-то в цехах. Отсюда я делаю вывод, что Танечку ты отпустил к Кимам, а сам в одиночестве придешь домой. И решил, что лучшего времени объясниться под бутылку мне бог не даровал. И вот я здесь. Давай на стол накрывать. Быстро и грубо. По-мужски.

Накрывали грубо, по-мужски, то есть ставили самое необходимое, без чего не сглотнешь и не прожуешь. Процедура эта занимала минимум времени, поэтому Спартак, запу-стив линию накрывания в моем лице, отправился на кухню и, когда я кончил метать тарелки, вилки и рюмки, вернулся с тремя тарелками. С ветчиной, колбасой и сыром.

— Доставай хлеб, и поехали, — сказал он, выгружая бутылки с коньяком и минералкой.

Когда я принес хлеб, рюмки уже были наполнены под обрез.

— Бери, — сказал Спартак. — И не садись. Первая — поминальная.

— Совесть у тебя не шевельнулась? — тихо спросил я.

— С совестью у меня — старая договоренность. — Спартак вздохнул, помотал головой. — Мое дело — душу очи-стить, твое — пить или не пить за ее очищение. Принимаешь такое вступление?

Я промолчал. Но рюмку поднял.

— Я не знаю, какая сволочь заказала Андрея Кима, — начал он, помолчав. — Но я знаю, кто выполнил этот заказ…

Я невольно вздрогнул, а Спартак заметил сквозь зубы:

— Коньяк не расплескай. Мои ребята ищут Федора точно так же, как его ищут твои, милиция и прокуратура. Давай дадим друг другу слово, что если его найдем мы — твои ребята или мои, без разницы, — он сдохнет без всякого суда. И сдохнет смертью мучительной. Нечеловеческой смертью. Даешь слово?

— Федор прячется в твоем спортлагере, — сказал я. — И ты об этом прекрасно осведомлен.

— Клянусь!.. — Он прижал руку к сердцу. — Чем хочешь, клянусь. Самым святым, памятью матери, что в лагере его нет. Поверь мне, поверь!..

Говорил он со столь несвойственной ему искренностью, что я опять промолчал. Я пребывал в полном смятении, понимая, что Спартак играет со мной в какую-то неведомую мне игру, правил которой я не знаю. Играет легко, шутя, с удовольствием и азартом, но в данном случае говорит правду. И я не мог ни спорить с ним, ни соглашаться. Я мог только молчать и слушать. И это пассивное восприятие его велеречивых откровений было тем максимумом, на который сейчас была способна моя воля.

— Молчание — знак согласия. П\шло звучит, как и всякая банальность, но в данном случае — точно.

Сказал он эти слова с какой-то горькой насмешкой, но тут же вздохнул, помолчал, став очень серьезным, и продолжил:

— Я ведь Андрея просил помочь мне в лагере со строевой подготовкой и боевой учебой. Андрея, а не Федора, потому что Андрей всегда был для меня Андреем Кимом, знаменитым командиром разведотряда в Афгане, а Федор так и остался всего лишь Федором. Но Андрей меня не любил и мне не доверял, а потому я получил жадного, глупого и же-стокого инструктора вместо умницы и настоящего мужика. И это ничтожество в конце концов и угробило Андрея. И я его найду. Будешь ты мне помогать или нет — все равно найду. Федору не жить, клянусь в этом. А Андрею Киму — светлая память.

Торжественно поднял рюмку, и мы выпили столь же торжественно и молча.

— А заодно найду и его дружка и сообщника, этого кретина Вадика, — негромко добавил Спартак, вытаскивая из тарелки ломтик лимона.

Не скажи он этой фразы — все пошло бы по-другому. Не только тогдашний разговор наш, но и все последующие события. Все, убежден. Но он — сказал, и я сразу же понял, с какой целью затеян этот поминальный спектакль. Они искали Вадима, искали в поспешности и, как мне показалось, в панике. А это означало, что Вадим знал нечто такое, что представлялось им крайне опасным и что должно было с ним вместе заглохнуть навсегда. И куда-то подевалось то внутреннее, сковывающее напряжение, я мог улыбаться, отвечать шуткой на шутку и принял игру Спартака, потому что, как мне показалось, понял ее правила.

— Садись. Нормально поедим, нормально закусим. А что касается поисков Федора, я готов соответствовать тебе всеми силами.

Спартак глянул на меня несколько подозрительно — вероятно, почувствовал внезапную метаморфозу, перевернувшую все в моей душе, и занял свое место за столом.

— У тебя есть хотя бы предположения, где Федор может скрываться?

— У тебя в лагере, — сказал я, лучезарно улыбаясь. — Верю, что ты об этом можешь и не знать. Искренне верю и буду искренне рад, если ошибаюсь относительно твоей осведомленности.

— Радуйся, — он улыбнулся в ответ. — В спортлагере его нет и не было. Как, по-твоему, он мог улизнуть из нашей Глухомани?

— А почему бы нет?

— Да вроде все схвачено надежно, — вздохнул он.

— А проселки? Попутные машины? Автобусы, наконец? Скажи откровенно, у него деньги есть?

— Есть, — признался Спартак, основательно подумав перед тем, как сказать. — Ведь это он убил Хромова и забрал весь куш.

— А из чьего кармана этот куш?