Такое у нас случалось: Танечка всегда спешила сначала туда, где чувствовала себя особенно нужной, а уж потом, когда оказывала какую-то помощь, успокаивалась и бегом бежала домой. На похоронах подобное вполне могло случиться хотя бы потому, что много девушек были тайно влюблены в Андрея, и поэтому я не волновался. Принял душ, переоделся, приготовил ужин. А Танечки все не было и не было.

Тогда я сел на телефон и стал обзванивать всех ее подружек и знакомых. Нет, никто о ней ничего не знал. Да, ее видели на кладбище, а потом потеряли точно так же, как потерял и я. И лишь одна с каким-то странным недоверием спросила:

— Как?.. Вы ничего не знаете?..

— Ничего, — с вдруг вздрогнувшим сердцем сказал я. — А что, собственно, случилось?

А там бросили трубку. Я стал набирать снова и снова, но трубка отвечала короткими гудками, и я сообразил, что, дав отбой, ее просто не положили на рычаг. Девица эта не принадлежала к числу подружек — просто когда-то была ее одноклассницей, и я позвонил ей только потому, что номер ее телефона оказался в нашей телефонной книжке. Но разговаривать там со мной явно не желали, вопросы меня скорее насторожили, чем испугали, поэтому я перестал ей дозваниваться. Положил трубку, побродил по комнате, но, как говорится, посеянное всходит, и я стал ощущать всевозрастающее беспокойство. Я уже метался по квартире, решая, куда пойти, когда телефон зазвонил. Звонок был длинным, междугородным, я бросился к телефону, поднял трубку.

— Крестный? — Голос Валерки звучал очень напряженно. — Я отвез Танечку в область и устроил в хорошую больницу, так что не беспокойся. Жить будет.

— Что?!

Я не сел — я рухнул на стул.

— Жить будет, я тут с врачами консультацию провел…

— Что случилось, Валерий? Что с Танечкой?

— Ты что, не знаешь?

— Нет. Да говори же, говори! Я ничего не знаю!

Возникла длинная пауза, но я слышал, как трудно дышит Валерий, и поэтому молчал.

— Я шел впереди, там — узкий проход, я ей дорогу прокладывал. Вдруг — дикий крик за спиной. Оглядываюсь: наша Танечка, согнувшись, двумя руками закрывает глаза. И ни слова на все мои вопросы, только стонет. Я хватаю первую же машину, сажаю Танечку и — в областную больницу. Там обследовали и сказали, что в нее то ли плеснули чем-то, то ли в лицо ударила струя газа из газового баллончика. Сказали, что она — в шоке, чтобы я с ней не разговаривал, а сразу же позвонил тебе. Но она уже вне опасности, крестный. Жди, сейчас выезжаю. Как только поймаю машину. Все, жди, подробности — по приезде.

И трубка загудела короткими гудками.

Я метался по квартире, и мысли мои с еще большей бестолковостью метались в голове. Кто прыснул Танечке в лицо из газового баллона? Кому, зачем и для чего это было нужно? Случайность?.. А почему такой, словно передавленный голос у Валерия? Почему он дважды сказал «жить будет», явно повторяя слова врачей? Почему? Почему? Почему?

Зазвонил телефон. Я бросился к нему, схватил трубку.

— Да!..

И в ответ — бархатный голос:

— Не потревожил? Тогда добрый вечер. Это Юрий Денисович рискнул вас побеспокоить.

— Побеспокоили. Какие проблемы?

— Проблемы у вас, уважаемый друг. У вас. Трефы с пиками сбросили в прикуп на станции Ростов. Это вам известно?

— По техническим причинам. Узнавал.

— Один вагон действительно с треснутым ободом. А почему задержан с ним вместе второй? Узнавали?

— Одна накладная на оба вагона.

— Допустим. Однако вам, уважаемый друг, придется отправиться в Ростов и протолкнуть оба вагона до станции назначения. Иначе известный вам документ внезапно появится в ФСБ.

— Слушайте, Юрий Денисович, у меня с женой несча-стье. Она в больнице…

— Это не несчастье. Это — предупреждение.

И — короткие гудки.

Предупреждение?.. Это в корне меняло дело. Это была уже не случайность, а сознательный и очень расчетливый удар по моему самому больному месту. И самому незащищенному. Противник знал, куда и как бить, чтобы его пики с трефами принесли ему баснословные барыши.

Спать я так и не ложился, понимая, что все равно не усну, только намаюсь. В семь утра наконец-таки позвонили в дверь, я открыл и увидел Валерия с лицом странным, измятым и каким-то потерянным, что ли. Он молча прошел в квартиру, молча снял плащ.

— Ну, что там?

— Там — плохо, крестный, — тихо сказал он. — У тебя водка есть? Давай врежем по стакану, а то, боюсь, не все ты выдержишь.

— Она жива?

— Она жива. Не в этом дело. Наливай водку, остальное — после доброго стакана.