Гостиница
вернуться

Васильев Владимир Германович
Шрифт:
* * *

– Поздравляю вас, госпожа Мэр, – донесся до Женщины смутно знакомый голос. – Мальчик!..

Она с трудом открыла глаза, все еще опасаясь, что нескончаемая боль, только что утихшая, вернется вновь. Но в теле и в душе царил покой.

Перед ней с младенцем на руках, улыбаясь, стояло гинекологическо-акушерское светило Города. Его усы торжествующе топорщились в стороны, пытаясь дотянуться до ушей. Он был явно доволен своей работой…

– Мальчик?.. – беззвучно прошептала обескровленными губами госпожа Мэр… Если б еще кто-нибудь объяснил ей, откуда он взялся… Бог с ней, с прессой, которая вовсю муссировала заключение медиков о ее «непорочном зачатии», где восторженно, где иронически, но она-то сама совершенно точно знала, что зачать от мужчины у нее не было возможности за неимением оного… Тайное искусственное осеменение?.. Но она не видела ни малейшей оказии для этого…

Разве что, однажды – как раз месяцев девять назад, ей приснился странный сон, будто она – река, начинающаяся с тихого озерца. И ОН – таинственно исчезнувший или погибший в автокатастрофе (хотя трупа его не обнаружили) предыдущий Мэр, ее шеф, – вдруг появился на берегу и бросился в озеро!.. О!.. Это было ее единственное сексуальное впечатление после его исчезновения, единственный взрыв страсти в ее жизни, который она себе позволила!.. И все это во сне…

Не могла же она, в самом деле, забеременеть от игры подсознания!.. От собственного сна!..

– Мальчик! – бодро подтвердил профессор и, хитро улыбнувшись, добавил: – Таки он лишил вас невинности…

Она улыбнулась. Странный ребенок. Говорят, что новорожденные орут, что есть силы, прочищая легкие, а этот так внимательно и осмысленно смотрит на нее, что ей вдруг захотелось свести распятые на родильном кресле ноги… И взгляд этот что-то ей напоминал…

* * *

ОН медленно осознавал себя и окружающий мир. Комната в белом… За окном – серо-голубое небо, нанизанное на громадный шпиль… В комнате – женщина на странном кресле… Ее лоно неестественно распахнуто и окровавлено, на лице – усталость, покой и немного – удивление… Знакомое лицо… Другая женщина копошится возле нее… ЕГО самого держит на руках страшный мужчина с хищно оттопыренными усами…

И вдруг ОН узнает женщину – это же ЕГО собственная секретарь-референт!.. Или нет?.. Это лицо ОН видел совсем недавно… Но где-то не здесь!..

И ЕМУ открывается назначение этого странного кресла!..

– Мальчик! Госпожа Мэр!.. Мальчик! – страшно и оглушительно рычит усатый мужчина.

В этот момент ОН понимает все!..

И, не в силах сдерживать эмоции, начинает пронзительно, не узнавая собственного голоса, орать от обиды и бессилия…

– Вот это голос!.. Отличный парень! – рычит усатый и подносит ЕГО к самому ЕЕ лицу. ОНА улыбается и целует ЕГО…

Нет, он не в силах этого вынести!.. ОН отворачивается и с ненавистью смотрит в окно, где неколебимо самоуверенно торчит Указующий Перст, ослепительно сверкающий в солнечных лучах…

«Еще один шанс? – вдруг понял ОН. – Пожалуй, это не так уж и плохо… Если не упустить его…»

ОН перестал орать, посмотрел прямо в глаза своей матери и улыбнулся…

О, Боже, – простонала она, узнав этот взгляд и эту улыбку…

4. ПОЭТ

«Свой путь земной пройдя до середины,

Очнулся я в загадочном лесу…»

Данте Алигьери. «Божественная комедия»

«Но книга жизни подошла к странице,

Которая дороже всех святынь.

Сейчас должно написанное сбыться,

Пускай же сбудется оно. Аминь…»

Борис Пастернак.

«Гефсиманский сад»
Он мыслил музыкою словОн тишине внимал, как Богу.И в завывании ветровОн слышал Слово – слог за слогом:Он слышал осень в шелестве,В шуршепоте и желтегрусти,И колко скошенной травеОн дождевал культи, как чувства.Он ненавидел и любил,Пока не превращалось в СловоВсе, чем дышал он, чем он жил…А после – смерть! Рожденье – снова!..Он немотой болел, как людиБолеют воспаленьем легких.Он ею умирал, покудаИз бездны не рождались строки.Он знал, что тайна Бытия —Не более чем тайна Рифмы:Неповторимо наше Я…Жить – рифмовать неповторимых!..Жить – это значит находитьСозвучья в хаосе желанийИ ритм… И музыку… И длить,И длить гармонию звучанья.В поэме жизни нет конца.Конечны только строфы, главы,Как наши хрупкие сердца,Как наши страхи и забавы.Он жил и, стало быть, творилВселенную из слов и звуков.Он и Певцом, и Песней был,Он был и Голосом, и Слухом…А, впрочем, что там – был да был…Он – есть! И, надо думать, вечно,Покуда мир сей не избылСвоих надежд на Чудо Встречи.Он не был баловнем судьбы,Любимцем публики и женщин,Не ждал наград, не ладил бытИ не был лаврами увенчан.Он верил в честность и в Порыв,Работал сторожем в хозмаге.А тропы к Истине торилОн на оберточной бумагеИ, кстати, на любой другой.Понятно – не в бумаге дело,Когда душа идет нагойВ то пламя, где пылает тело…Читатель понял: я о немПисать способен бесконечно…Вздохнем… И к сути перейдем.А суть поэмы этой – Встреча…

ЧАСТЬ 1. НА РАСПУТЬЕ

ВСТРЕЧА ПЕРВАЯ

Молча младенец в коляске взирает на синее небо,Точно как старец глубокий бы в зеркало жизни воззрился,Не узнавая Пути, что им пройден был, словно и не был,Так же, как крона и корни взирают на выросший стебель,Что им внезапно, как правда, в таинственном свете открылся.Где-то в изножьи коляски – незримое глазу Начало.Дальше – на синем – сверкает громадное тело Дороги.Кажется, хватит касанья руки, чтоб коляска помчаласьВ странную, тихую даль, где Дорога, стремглав истончаясь,Острой иглою уходит в Ничто – не узреть, не потрогать.И засмеялся младенец, довольный такой перспективой,Координатных осей различать в бытии не умея…Мягкий толчок материнской руки, и легко покатиласьГоризонтальная жизнь к горизонтам, где Солнце активноСолнечных зайчиков лепит младенцам, немеяОт созерцанья той Тьмы, что их ждет за незримой чертою…И, закачавшись бессильно, исчезла куда-то Дорога,Та, что манила младенца открытой своей красотою,Шпилем над Городом став, поражавшим людей высотою,То вызывавшим восторг, то желанье понять, то тревогу…Мало кто помнил из живших, когда этот шпиль появился,А в документах занудных кому, право, рыться охота?..Звался Гостиницей он, но никто в ней еще не селился.Правда, порою казалось – он чудною жизнью светился,Словно безмолвно к себе призывая кого-то…Мальчик давно возмужал и по миру шагал вертикально.Образом Белой Дороги, стрелой улетающей в небо,Теперь он не бредил, а жил, в себе познавая детальноТайну пути в высоту, а не в замок нелепо хрустальный,Зная – идти по нему в одиночестве – грустно и слепо.А не идти невозможно!.. И глупо… И даже преступно —Если есть Путь, то он должен быть кем-нибудь найден и пройден.Но каждый шаг на Пути означает Реальный Поступок —Истины штрих, что сквозь горы обмана пробившись, проступит…Недопустимо, чтоб Путь был изгажен, изолган и продан!..Выйдя однажды на площадь, он начал вещать горожанамО Белой Дороге, что, в сущности, – Путь Восхождения к Свету.За то, что вещал он красиво, немного безумно, чуть странно,Как будто не в мире фантазий бродил, а в действительных странах,Его нарекли горожане, по стройности речи, – Поэтом…Но сам он таковым себя не считал. Максимально приближенным к поэзии титулом, который он себе позволял, был титул Рифмач:Я – рифмачОт слова – рифма,Я – хохмач,От слова – хохма,Логос я —От логарифмаИ гора я —от гороха…А стихи свои небрежно и одновременно ласково называл “рифмульками”:Я вам на судпринес рифмульки:Преступный плоддушевной муки…Ну, не душевной —душевой…Душа зудит —хоть пой, хоть вой…Спасите ваши уши —Заткните наши души!..