Но что может быть достойно момента?!.. Как невыразительны слова, которыми он пользовался всю жизнь!..

Капелька становилась все тяжелее. Философ прислонился лбом к холодному стеклу.

И все-таки надо произнести их:

– Прощайте, мои милые, и простите меня… Я любил вас… Всех… Пожалуйста, будьте счастливы…

И Мессир впервые промолчал, потому что, сжавшись в комочек там, внутри, плакал от холода и одиночества.

– Ну что ты, Мессир, – попытался отогреть его Мессия, – послушай мир – он давно уже воспринимает нас как единый Дух…

Мир был полон любви и грусти, продолжая свой Путь, который тщился отыскать Философ…

И капелька оторвалась. Стало тихо-тихо…

«Сколько же раз можно падать в эту бездну?..»

Философ оказался перед Гостиницей. Двери приглашающе распахнулись. Нет, подождите, – опомнился Философ. – А как же тайна Гостиницы, которую он пытался разгадать всю жизнь?.. Нельзя же сводить ее к банальному Крематорию… К тому же из крематория не возвращаются… А было ли возвращение? Или была лишь мечта о нем, ставшая мифом?.. Но если миф натворил столько бед, то не реальность ли он?..

Философ чувствовал, как усиливающийся ветер (или сквозняк?) подталкивает его в спину, но упирался, желая додумать мысль здесь, в этом мире, чтобы она имела возможность остаться в нем.

Если миф способен преобразить лик планеты, определить судьбы миллионов людей и, значит, повлиять на ход вселенских процессов, то разве не может мечта о жизни после жизни построить Гостиницу?.. Такая, право, мелочь во вселенском масштабе…

Сквозняк стал непреодолимо сильным и впихнул Философа в дверь, бесшумно за ним закрывшуюся.

Стало спокойно. Но Философ все же оглянулся. За прозрачной дверью шел первый весенний дождь, еще смешанный со снегом, и крупные капли обильно стекали по чумазым стеклянным и бетонным щекам Города…

И тут он услышал Музыку Сфер, вспомнил, как было в первый раз.

Тогда он ничего не понимал. Теперь же кое-что – прогресс. Он подождал транспортного средства, но его не подали. Тогда он пошел пешком. И, погрузившись в свою Тишину, не заметил, как коридор уперся в открытую дверь, и он вошел в нее, отреагировав только на негромкий щелчок за спиной.

Над ним сиял синий треугольный лоскут неба. Перед ним раскинулся поросший сочной травой и цветами луг. Приветливо ворошил бороду ветерок… Ему стало покойно и он ощутил, что ЭТО ЕГО МИР.

Тогда он упал в траву и попытался обнять руками и собой все-все, что здесь есть. Пахло чем-то родным и теплым. Он почувствовал, как кто-то отвечает на его объятия и закрыл глаза… Он словно бы впитывался куда-то, растворялся в чем-то до тех пор, пока не ощутил леса на своем теле – словно волосы, покрывающие его, горные системы – словно мышцы, пока не услышал биения пылающего в недрах ядра-сердца…

По его пересохшим губам пробежал ручеек – чистый, свежий и сладкий. И тогда он, утолив жажду после долгой дороги, понял, что просто вздремнул, а теперь снова надо кормить растения, давать приют всему, что неприкаянно движется, держать в берегах реки, ручьи и океаны… Да и поболтать с Ветром между делом… И, вообще, мало ли забот у Почвы Мира!..

– Эй, где тебя носит, “бездомная лира”?! – добродушно со сна пророкотал Вулкан.

– Во сне или в смерти -

Разлука всегда есть разлука…

Мгновение – вечность!

Держите покрепче друг друга.

Никто не ответит,

Случится ль за вечностью встреча…

Любите друг друга!

Молю вас, любите покрепче!.. – Выдохнул где-то совсем рядом Ветер. И было похоже, что ему известно нечто о том, что находится за пределами этого мира…

Ветер был нетерпелив и не слишком аккуратен, оттого совершенно неприлично растрепал когда-то аккуратненькую белую Тучку, столь неосмотрительно доверившую ему свою драгоценную персону. Он нес ее в морозной высоте идеально чистого утреннего Неба, озабоченного извечной проблемой, как сохранить и углубить чистоту свою. Как это, право же, трудно, когда столько живого вдыхает и выдыхает… неизвестно что, а эти неряхи-ветры поднимают пыль и мусор, а громилы-вулканы закоптили и заплевали все поднебесье дымом и пеплом…