Они повернулись друг к другу лицом и сплелись в тесном объятии. Приемник гремел, словно находился внутри черепной коробки. Эйла отцепила брошку и положила ее на стол.

Когда к ним в комнату проник свет из окон с другой стороны двора, словно кто-то посветил слабым лучом карманного фонаря, они оторвались друг от друга и начали оправлять на себе одежду. Терхо подошел к окну, задернул занавеску и зажег свет.

Они снова стали пить кофе. Он был еще горячий, и это удивило.

– Хороший колпак, - сказал Терхо.

– Мне пора идти, - сказала Эйла.

– Когда ты теперь снова будешь в городе?

– Послезавтра.

Они надели пальто и, ничуть не осторожничая, прошли через переднюю. Терхо громко звякнул засовом и прихлопнул за собой дверь.

Снег на улицах был гладко утоптан, и они скользили. Воздух потеплел, с крыш капало. Начали ходить трамваи.

Ни слова не говоря, они медленно шли под руку. Когда вышли к вокзалу, Эйла повернулась и сказала:

– Пройдемся еще немного.

Они обогнули два квартала, прошли по Алексантеринкату - на ней было людно. Они заглядывали в витрины, пытаясь обнаружить там вещи, которые получили в подарок, и определить, сколько они стоят. Эйла увела его в переулок и немножко всплакнула.

– Ты чем-то огорчена?

– Нет, нет. Мне так хорошо.

– Ты плачешь.

– Это совсем другое, поверь мне. Ты не поймешь.

– Для слез нет причин.

– Это вовсе не слезы, поверь.

– У меня никогда еще не было такого рождества, - сказал он.

– Да какое же теперь рождество? Рождество - это только то мгновенье, когда...

– Да, да. Сейчас уже совсем другой день.

– Пойдем на автостанцию. Я поеду автобусом. Чтоб не пялили глаза. В автобусе ездить куда удобнее, - сказала она.
– А брошка-то осталась у тебя! Ну да ничего, еще успею забрать. Всегда успею.