Прибытие почты в нашем взводе по этой причине сопровождалось шутками.

— Что новенького в Чайна-Тауне? — спрашивали у меня. Или:

— Ничего нет на этой неделе от Сэма By? Уж не подсыпал ли кто яду в его сычуанскую капусту? — И тому подобное.

После войны я взял у него свои картины и больше о нем не слышал. Может, не так уж я ему и нравился. Просто он считал нужным во время войны проявлять активность.

Вернемся к 1933 году:

После такого непристойного ужина я бы не удивился, если б меня препроводили в каморку без окон, за печью, и сказали, что это моя спальня. Но меня тремя пролетами вверх по лестнице провели в роскошное помещение, подобного которому никто из Карабекянов в жизни не занимал, и приказали ждать здесь, пока Грегори освободится и поговорит со мной — часов эдак через шесть, ближе к полуночи, прикинул Фред Джонс. В этот вечер Грегори давал обед в парадной столовой ниже этажом, как раз подо мной; среди гостей были Эл Джолсон, комик У.С.Филдс, а также автор бесчисленных рассказов, которые иллюстрировал Дэн Грегори, Бут Таркингтон. Ни с кем из них мне не судьба была познакомиться, потому что больше они никогда не появятся в доме, ожесточенно поспорив в тот вечер с Грегори о Бенито Муссолини.

О комнате, в которую привел меня Джонс: это была еще одна искусная имитация Дэна Грегори, копия спальни жены Наполеона императрицы Жозефины, но с подлинной французской антикварной мебелью. Грегори и Мерили спали в другой комнате, а эта была для гостей. На шесть часов заключить меня здесь было утонченным садизмом самой высшей пробы. Судите сами: Джонс мимоходом, совершенно невозмутимо заметил, что на время ученичества комната будет моей спальней, словно спать здесь совершенно естественно для кого угодно, кроме человека такого низкого происхождения, как я. А я-то и дотронуться ни до чего не смел. А чтобы мне и не вздумалось, Джонс специально предупредил:

— Пожалуйста, веди себя спокойно и ничего не трогай.

Похоже, они делают все, чтобы избавиться от меня.

Сейчас у теннисного корта я устроил Седеете и ее друзьям контрольный экспресс-опрос: кто вам известен из следующих исторических персонажей — У.С.Филдс, императрица Жозефина, Бут Таркингтон и Эл Джолсон.

Они знали только У.С.Филдса — старые фильмы с его участием показывают по ТВ.

Я уже сказал, что так никогда и не познакомился с Филдсом, но в тот вечер на цыпочках выбрался из своей золотой клетки на лестничную площадку, посмотреть, как съезжаются знаменитые гости. И узнал резкий, скрипучий, как пила — ни с чьим не спутаешь, — голос Филдса, когда он, знакомя Грегори со своей дамой, сказал: «Радость моя, это Дэн Грегори, дитя любви сестры Леонардо да Винчи и недомерка-индейца из племени арапахо».

Вчера за ужином я посетовал Шлезингеру и миссис Берман на то, что современное молодое поколение ничего не хочет знать, норовит прожить с минимумом информации:

— Они даже о вьетнамской войне понятия не имеют, об императрице Жозефине и о том, кто такая Горгона.

Миссис Берман защищала молодежь. Прошло уже время интересоваться вьетнамской войной, считала она, а влияние тщеславия и власть секса можно изучать на примерах поинтереснее, чем история женщины, жившей в другой стране сто семьдесят пять лет назад.

— Ну, а о Горгоне только и надо знать, — заявила она, — что ее не существует.

Шлезингер, который все еще уверен, что миссис Берман почти невежда, покровительственно пустился в назидания:

— философ Джордж Сантаяна говорил: «Те, кто неспособны помнить прошлое, обречены его повторять».

— Да ну? — сказала миссис Берман. — Что же, тогда я сообщу кое-что новенькое мистеру Сантаяна: мы обречены повторять прошлое в любом случае. Такова жизнь. Кто не понял этого к десяти годам — непроходимый тупица.

— Сантаяна был знаменитым философом в Гарварде, — запротестовал Шлезингер, сам гарвардец. А миссис Берман возразила:

— Мало у кого из подростков есть деньги учиться в Гарварде, чтобы им забивали там голову ерундой.

На днях в «Нью-Йорк таймc» я случайно увидел фотографию секретера эпохи Французской империи, который за три четверти миллиона долларов был продан с аукциона кувейтцу, и почти не сомневаюсь, что секретер стоял тогда, в 1933 году, в гостевой Дэна Грегори.

Только две вещи в гостевой не соответствовали стилю эпохи Империи — две картины Дэна Грегори. Одна, висевшая над камином, изображала тот момент в «Робинзоне Крузо», когда потерпевший крушение герой увидел на берегу человеческие следы и понял, что он — не единственный обитатель острова. А картина над секретером запечатлела сцену, когда вооруженные дубинами Робин Гуд и Маленький Джон, незнакомцы, ставшие потом лучшими друзьями, встретились посередине бревна, перекинутого через поток, и ни один не желает уступить дорогу другому. Подвыпивший Робин Гуд, понятное дело, взбешен.

Я заснул в гостевой прямо на полу. Конечно, и думать не посмел мять постели или хоть к чему-нибудь прикоснуться. Мне снилось, что я снова в поезде, а он постукивает, позвякивает: тук-тук, тики-тук, тук-тук, тики-тук, динь-динь-динь. Динь-динь— динь — это, конечно, не от поезда, это сигналы на переездах, где все должны уступать нам дорогу, не то места мокрого не оставим! И поделом! Ведь они — ничто, а мы — все.

Толпы, которым приходилось нас пропускать, чтобы мы их не раздавили, состояли из фермеров с семьями, с пожитками, кое-как сваленными на старых грузовиках. Ураганы или банки отняли у них хозяйство столь же беспощадно, как во времена их дедушек и бабушек конница Соединенных Штатов согнала с этих же земель индейцев. Где они теперь, эти развеянные ветром фермеры? Кормят рыб на дне Мексиканского залива?