Эти разоренные белые индейцы на железнодорожных переездах давно мне знакомы. Много их проходило через Сан-Игнасио, спрашивая таких, как мы с отцом, или даже безучастных индейцев лума, не знаем ли мы, кому нужны работники на любую работу.

В середине ночи Фред Джонс разбудил меня от железнодорожного сна. Сказал, что мистер Грегори хочет меня видеть. Не нашел ничего странного в том, что я сплю на полу. Когда я открыл глаза, кончики его ботинок были в дюйме от моего носа.

Ботинки сыграли очень важную роль в истории славного рода Карабекянов.

Фред привел меня к той самой лестнице, с которой скатилась Мерили и которая вела в святая святых — в студию. Наверху — темнота. Подниматься туда мне предстояло в одиночестве. Воображение могло легко нарисовать наверху петлю виселицы, качающуюся над застекленным световым люком.

Я поднялся. Остановился на верхней площадке и в полутьме различил нечто невообразимое: шесть свободно стоящих каминов или печей с вытяжными трубами, и в каждом пылает уголь.

Позвольте объяснить то, что я увидел, с точки зрения архитектуры. Видите ли, Грегори купил три типичных нью-йоркских особняка, каждый в три окна, пятиэтажных, длиной пятьдесят футов, с двумя каминами на каждом этаже. Я думал, что у него один дом, тот, с дубовой дверью и Горгоной, тронутой ярью. И не был готов к перспективе, открывшейся на последнем этаже; своей протяженностью она, казалось, нарушала все законы пространства и времени. В нижних этажах, включая цокольный, Грегори соединил три дома — дверьми и арками. А на верхнем — разобрал все разделяющие стены, продольные и поперечные, полностью оставив только шесть свободно стоящих каминов.

В ту ночь освещали студию только шесть каминов да светлые полосы — зебра — на потолке. Полосы были от света уличных фонарей, который лентами падал через девять окон, выходивших на Восточную 48-ю стрит.

Где же был Дэн Грегори? В первый момент я его не заметил. Неподвижный, безмолвный и бесформенный в длинном черном халате, он ссутулился на верблюжьем седле, перед камином, спиной ко мне, в центре, футах в двадцати от входа. Прежде, чем я понял, где он, я различил предметы на каминной доске. Они одни и белели в этой пещере. Восемь человеческих черепов, октава, расположенная в порядке размеров, от детского до прадедушкиного — эдакая маримба каннибалов.

Было и своеобразное музыкальное сопровождение — монотонная фуга для горшков и тазов, расставленных справа от Грегори под одеялом из тающего снега.

«Кер-планк». Тишина. «Плинк-панк». Тишина. «Плооп». Тишина. Так напевал люк, а я всматривался в самый бесспорный шедевр Дэна Грегори — студию, единственное его творение, которое захватывало оригинальностью.

Простое перечисление предметов, составлявших этот шедевр, — оружия, инструментов, идолов, икон, шляп, шлемов, моделей кораблей и самолетов, чучел животных, включая крокодила и стоящего на задних лапах белого медведя, — ошеломляло. Но вдобавок представьте себе пятьдесят два зеркала, от самого старинного до современных, самой разной формы, причем многие висели в неожиданных местах, под немыслимыми углами, бесконечно умножая фигуру потрясенного наблюдателя. Здесь, на площадке лестницы, где Дэн Грегори оставался невидимым, себя я видел повсюду!

Знаю точно, зеркал было пятьдесят два, на следующий день я их пересчитал. В мои обязанности входило еженедельно протирать некоторые из них. С других не разрешалось смахивать пыль под страхом смерти, сказал мой хозяин. Никто не мог изобразить, как выглядит предмет в пыльном зеркале, лучше Дэна Грегори.

Он заговорил и слегка развернул плечи, тут только я его и увидел.

— Меня тоже нигде никогда особенно не ждали, — произнес он с тем идеальным британским выговором, которым пользовался всегда, по-другому он говорил только ради забавы.

— Знаешь, мне вот что очень пошло на пользу, — добавил он, — мой учитель без конца шпынял меня, и вот смотри, кем я стал.

По словам Грегори, отец, объездчик лошадей, чуть не убил его еще младенцем — терпеть не мог его плача.

— Когда я плакал, он был способен на все, лишь бы я заткнулся. Сам-то он был еще мальчишка, в таком возрасте трудно помнить, что ты отец. Сколько тебе лет?

— Семнадцать, — выдавил я свое первое слово.

— Отец был только на год старше тебя, когда я родился, — говорил Грегори. — Если начнешь совокупляться сейчас, то к восемнадцати годам у тебя тоже будет вопящий младенец, здесь, вдали от дома, в огромном городе. Конечно, думаешь покорить Нью— Йорк своим умением рисовать? Ладно, мой отец тоже думал покорить Москву своим умением объезжать лошадей, но обнаружил, что все по части лошадей поляки к рукам прибрали, а ему выше помощника конюха не прыгнуть. Матушку он похитил из семьи, когда ей было шестнадцать лет, ничего, кроме семьи она не знала, а он задурил ей голову болтовней о том, как быстро они в Москве разбогатеют и станут знаменитыми.

Он поднялся и посмотрел на меня. Я так и стоял, не шелохнувшись, на верхушке лестницы. Новые резиновые набойки, которые я поставил на старые разбитые башмаки, свисали за край ступени, настолько не хотелось мне входить в это ошеломляюще странное, в десятках зеркал отраженное помещение.

В темноте, в черном халате Грегори был только голова и руки. Голова изрекла:

— Я родился в конюшне, как Иисус Христос, и кричал вот так, послушай. — И из его глотки вырвался душераздирающий вопль, подражание крику нежеланного младенца, удел которого кричать и кричать.