У меня не было больше сил его разыгрывать. Живот сводило от хохота.

"Еще одного зайца двуногого сейчас на циркуль насажу -- ткнула я его пальцем в железное пузо.
– - Впрочем, зайцев надо беречь. Без них нарушается биологический балланс. Иди, кури, Вася..." "Валя я", - уныло отозвался он и действительно поплелся курить. А что еще делать конструктору мужского рода от зарядки до обеда? Подошла Люся, стала меня утешать. Она была уверена, что этот гигант мужского обаяния меня уже соблазнил и покинул. Чего бы я тут иначе так горячо с ним шепталась и плакала?

Я же вернулась к моим фундаментам под пожарные насосы. Для чего же иначе меня учили мировые светила гидродинамике и теории корабля?

После обеда Валя как ни в чем ни бывало подсматривал и подмигивал, но у меня было такое отличное настроение, что я его тут же простила. Бог знает, чем бы вчера все кончилось, приди я с Феликсом вместо Вальки к той же Арине с ее несокрушимым Колей...

У проходной меня, к моему удивлению, ждал не Валя (я бы не удивилась, если бы он и ждал, толстокожий же), а респектабельный Марк. Он был сегодня в красной вязанной шапочке, что остро напомнило мне родной город.

"Ты катаешься на коньках, Таня?" "Естественно." "Я так и думал. Тут, в портфеле, две пары коньков. У тебя тридцать седьмой?" "Точно! Ну и глазомер..." "Не жалуюсь. Кататься можно вот так как ты на работу ходишь, в свитере и брюках. А шапочку вот эту я тебе дарю. Едем?" "С огромным удовльствием, Марик! Спасибо..."

Каток оказался совсем рядом с моим домом, на стадионе. Сначала мы просто очень мило катались вдоль беговых дорожек голландским шагом. Потом мне это надоело, и я решила показать на хоккейной коробке кое-что из хулиганского репертуара Масляного Луга. Другие девушки тоже стали выламываться, кто во что горазд, пока нас не увели в комнатку дружинников и велели уйти или "кататься по инструкции".

"Тебе нужна помощь дома, Таня?
– - тихо спросил Марк, когда мы по льду с моря подошли к Мысу Бурному.
– - Я имею в виду того бандита, что на тебя напал позапрошлой ночью. Валя мне все рассказал..." "Марик, - критически оглядела я моего сегодняшнего изящного кавалера.
– - Если бы мне нужна была твоя помощь, я бы немедленно нацепила твои коньки и с тобой вместе помчалась во все лопатки в сторону моря, чтобы он нас, Боже упаси, не догнал... Спасибо за прекрасный вечер и за коньки. Словно на родине побывала." "Оставь коньки у себя, - он нерешительно обнял меня за талию.
– - Я хочу с тобой встречаться... Хотя бы на катке. Идет?" "Посмотрим..."

Мне было уже не до него. Устала, голодная, тоска по Феликсу что-то проснулась на катке, надо же... Никогда не надо с другим заниматься тем же, чем тебя радовал потерянный любимый. Себе дороже...

Дома не было никаких признаков Николая. Арина все так же сидела у открытой топки, глядя на огонь под уже привычные мне сладкие голоса "Голоса Америки", который почему-то на мысу Бурном глушилки не брали. Она его слушала с утра до ночи, как мои родители когда-то театр у микрофона. Всех дикторов называла по именам и ждала с их обзорами. Но ни с кем, включая меня, ничего из прослушанного не обсуждала, что нас потом и спасло.

Я попросила разрешения попечь картошки и присела рядом на ту же скамеечку. Дружненько так и, главное, молча мы выпили по рюмочке, заели печеной картошечкой с кислой капустой и луком. И в комнате моей было удивительно уютно, чисто и просторно. Мне все не верилось в такое мое жилье. Я повалялась перед сном с книгой, постояла у окна, глядя на серебристое сияние льда в лунном свете. И чувствовала себя совершенно счастливой. Ах, если бы со мной был мой треклятый Феликс, подумалось мне перед сном. В такой-то шикарной комнате! Как бы нам тут было славно, на краю географии, как он выразился о Владивостоке... Счастье счастьем, а я тут же начала рыдать в одинокую подушку на роскошной двуспальной кровати.

***

Наутро был выходной, суббота. И я решилась спросить до востребования в павильончике на главной улице. Стремительная девушка по ту сторону барьера ответила шестерым передо мной "Вам ничего нет", а мне выбросила конверт с Тамариным почерком.

"Милая Танюшечка, - писала подруга.
– - Не буду мучить тебя долгими вступлениями, сразу о главном для тебя. Феликс твой жив и здоров, набирается высокого ума в отделе у Антокольского. С девушками наши его ни разу не видели. Мы встретились с ним как-то случайно у Коровина. Спросил твой адрес. Я сказала правду, что не знаю. Сказал, что напишет тебе до востребования. Теперь жди. О наших делах. Митя стал..."

Я так и не дочитала это письмо. Только начало перечитывала сотню раз. Я шла по совершенно весеннему, залитому сухим солнечным светом моему убежищу и уже не хотела, чтобы оно меня защищало от моей любви. Что для нее десять тысяч километров! Белый конвертик пробил все перекрытия моего блиндажа, как папиросную бумагу, и настиг меня как раз в тот самый момент, когда я уже перестала его опасаться. Круглые буквы детского почерка подруги стояли перед глазами. Залитая веселым весенним светом улица с ее трамваями и прохожими смотрелась словно сквозь стекло, на котором было ярко написано фиолетовыми чернилами: "... сказал, что напришет до востребования. Теперь жди..."