Я шла, не разбирая пути, меня толкали прохожие, мне сигналили машины, а я все блаженно улыбалась. Она не видела его с другими девушками... Господи, да когда меня это беспокоило! Важно, что он спросил именно мой адрес. Теперь жди... Я подожду, Феличка мой подлый... Я тебе сразу все прощаю. Я буду очень ждать. К черту убежище! Я каждый день с работы буду идти прямо сюда, стоять в очереди к энергичной девушке за стойкой, буду совать ей свой заводской пропуск с фотографией перепуганной особы с носом на боку, и ее быстрые пальцы найдут твое письмо, которое она мне небрежно выбросит, наконец, на барьер -- никому на свете больше не интересный белый квадратик с полосатой каемочкой, синенькой с красненьким.

К Арине идти такой взбудораженной не хотелось, но ноги сами меня куда-то несли и занесли на Орлиную сопку, к верхней станции фуникулера. Я села в его красный вагон-параллелограм со ступеньками вместо прохода между сидениями и стала смотреть на вздымающийся мне навстречу город и бухту Золотой Рог, на такой же только зеленый вагончик, ползущий снизу. Посредине пути они вежливо и изящно уступили дорогу друг другу. На меня таращились каменные львы у входа в Дальневосточный политехнический, куда я собиралась зайти насчет аспирантуры как раз сегодня, но даже не вспомнила об этом со своим так и недочитанным письмом в кулаке. В трамвае я снова начала было его перечитывать, но замкнулась на том же "жди" и снова стала бродить по городу, не чувствуя ни голода, ни усталости.

На какой-то улице передо мной услужливо распахнулись двери какого-то автобуса, я тут же села, как всегда, на самое заднее сидение, чтобы никто не сопел хоть сзади, и стала анализировать, как себя чувствует человек после провала его бунта. Чего тут было полемизировать с собой? Все ясно. Феликс любит меня, а я его, к черту все анализы. Я вспоминала его и хорошего и плохого, разного, но всегда родного. В конце концов, где вы встречали семейную пару, где любящие супруги не подводили друг друга, не подличали, не ссорились и не мирились без конца? Мне остро захотелось ощутить на себе его руки и почувствовать под руками его плечи. Именно эти ощущения и стирают все обиды. Передо мной плясали светлячки искр нашего костра на яйле и виделась гибкая фигура с заломленными над головой руками...

"Приехали, дамочка, кольцо, - меня трясли за плечо.
– - Не стыдно? Такая молоденькая и напивается... Бить тебя некому. А ну пошла с автобусу, пока вытрезвителю не сдала!" Сердитая дубоватая кондукторша яростно сплюнула мне вслед. Я совершенно не понимала, куда это я заехала. Вокруг был заснеженный лес. Автобус газанул на кольце и умчался. Я почему-то не испугалась и просто пошла по протоптанной в лесу тропке куда-то вниз, помня, что в таких городах все дороги ведут к морю, а у моря все застроено. Так и оказалось. Уже через четверть часа спуска по темной лесной тропке вдруг засияли огни, весело просвистела электричка, показалась станция, а около нее стекляшка залитого светом ресторанчика среди высоких деревьев. А дальше светился уже родной мне Амурский залив.

И, надо же, в этом дальнем месте без названия, куда меня черт-те как занесло, кто-то вскрикнул: "Таня?.."

"Это судьба, Танечка, - ликовал Марик.
– - Только я придумал и отверг сотый повод к тебе зайти, как вижу, что ты сама выходишь из темного леса, одна и прямо ко мне! Ну, найди любое другое объяснение такой невероятной встрече, а?" Он сверкал очками из-под начальственной папахи, был в богатой мужской шубе. Рядом с таким барином я выглядела совершеннейшей варлашкой. Особенно в своих заснеженных суконных сапожках и с подозрительными белыми пятнами на моем потертом пальто.

"Так откуда же ты?
– - оглядел он меня уже с некоторым беспокойством.
– Ты действительно одна?" "Одна... Из лесу я... Нас было шестеро, - ответила я, тревожно оглядываясь.
– - Остальные пали." "Куда... пали? А, я понял. Это ты так шутишь. Разыгрываешь, как Вальку. Только я-то другой. А что если зайти в ресторан? Я приглашаю." "Я бы с удовольствием, Марик, только я не при деньгах и, как видишь, забыла надеть вечернее платье. Тебе со мной будет стыдно перед знакомыми." "С тобой! Опять разыгрываешь? Тебе ли не знать себе цену в любом платье..." "О, уже о цене начали договариваться. А что если я ее буду поднимать и поднимать? С твоей-то зарплатой?" "Таня, ты что, выпила где-то в лесу? Я же о цене иносказательно. Неужели ты могла подумать?.. Мы же из одного вуза." "Кстати, ты с какого факультета? Почему я тебя никогда не видела?" "С приборостроительного. Мы же на Петроградской учились, а ты, как и все прочие, у Калинкина моста." "А как твоя фамилия, Марик?" "Альтшулер, - мгновенно смешался он.
– - А что?" "Ничего. Чего это ты смущаешься, словно признался в срамной болезни?" "Некоторые..." "Брось. Только не я. Ты даже не представляешь, как я хорошо отношусь к евреям. У меня и парень был в Ленинграде из вашей нации. Лучше не встречала." "А как его фамилия, если не секрет?" "Дашковский." "Феликс?
– - вздрогнул он, всматриваясь в меня с некоторым, как мне показалось, ужасом.
– - Так ты..." "Что я?
– - теперь мгновенно ощетинилась вся моя плоть.
– - Ну-ка, поясняй, да поподробнее." "Ну не здесь же!"

До чего мерзко входить даже и в такой пролетарский ресторан не в туфлях, без прически, косметики и после целого дня на ногах! Но я должна была узнать, чего это он так ахнул. Кому, кроме своей дорогой мамули, растрепался о наших отношениях мой любимый? Надо же, вот так все забыть! Ждать, что он напишет. А какого рожна, милочка, ты тогда вообще аж на Тихом океане свой закончила поход, а не в Ленинграде своем или в его славном городе-герое? Если ничего-то и не было, то можно было бы и не бегать никуда или хоть сбежать куда поближе?

Мы заняли столик у самого окна на залив, вид которого меня всегда успокаивал, но не сейчас. Марк заказал гребешки (Что это такое, кстати? Это действительно едят? Это не то же самое, что жаренная саранча в тухлых яйцах?), суп с фрикадельками и неизменную красную рыбу. Порция салата из гребешков в квадратной тарелке была такой, что об остальном обеде можно было и не думать. Тем более, что это оказалось потрясающей вкуснятиной и сплошным белком. Только пробегав сдуру весь день на воздухе можно было съесть остальное. Даже и под водочку в графинчике.