"Вы... к Александру Дмитриевичу, Татьяна Алексеевна?
– - выдавливает он под уже не совсем профессиональным взглядом секретарши.
– - Я доложу, что вы здесь..." "Я уже сказала, - говорит секретарша басом.
– - Он просил минутку подождать." Я же вообще смотрю в сторону, словно его здесь уже нет. Теперь каблуки по паркету стучат в обратную сторону, референт входит к боссу без стука с коротким: "Могу ли?.." В моих глазах отпечатывается фигура Молчалина с папкой и почтительно отставленным задом, которому только виляющего хвоста не хватает. И снова блестит в свете ламп кожаная обивка закрытой двери. И чего чиновники так утепляют двойными дверями свои кабинеты? Или это звукоизоляция от народа?

"Прошу вас, Татьяна Алексеевна, - появляется на пороге обаятельный высокий старик с пышной седой шевелюрой.
– - Садитесь. Очень рад вас снова у нас видеть уже как свою. Решили свои дела с пропиской?" "Спасибо, Сан-Дмич.
– - Все в порядке." "И где вы поселились?" "В Никольском под Гатчиной, кидаю я косой взгляд на достойного сына так любившей меня матери - В больнице Кащенко."

Оба вздрагивают. "Если это шутка, - белеет снова уже было порозовевший Феликс, - то совершенно..." "Мой муж - врач-хирург, - спокойно поясняю я.
– Мы получили ведомственную квартиру и прописку на время его работы в больнице." "Не далековато ли?
– - облегченно улыбается Антокольский, готовый было к разборкам между возлюбленными в его рабочем кабинете.
– - У нас не любят опозданий." "Все, что связано с электричкой, - вступает Феликс, всегда надежнее, чем..." "Ничего страшного, - продолжаю я, отвечая на вопрос профессора, словно не было здесь ни референта, ни его реплики.
– - Я даже прибыла чуть раньше." "Отлично. Тогда приступим сразу к делу. Тему вашей научной работы, которую я представляю на утверждение Ученого Совета, я назвал как "Возможность и целесообразность регулируемого противодавления на прочный корпус в условиях аварийного запредельного погружения." Как вам?" "Не согласна. Почему только аварийного?" "Потому, - опять подает голос референт, - что предложение институтом того же устройства для нового проектирования торпедирует сразу две совершенно готовые к защите диссертации, где та же проблема решена традиционным способом, а потому заявка на новое решение даст повод отклонить..." "Какое дело заказчику до чьих-то научных амбиций?
– - обращаюсь я только к расстроенному профессору.
– - Наше устройство экономит тысячи тонн самого дорогого металла и улучшает основную тактико-техническую характеристику проектируемых лодок -увеличивает расчетную глубину погружения."

"Это, - не унимается Феликс, обращаясь только ко мне, - наносит удар не по только безымяным для вас пока "амбициозным ученым", которые, кстати, уже потратили на свои диссертации годы жизни, даже не только по высокопоставленным работникам минобороны, уже одобрившим эти работы, рекомендованные ими к внедрению, но и по самому Сан-Дмичу, как научному руководителю обоих диссертантов и вашего, кстати, теперь института. Вам и это безразлично?" "Если это так, - спрашиваю я у Антокольского, страшно волнуясь и отвратительно шмыгая носом, - то зачем вообще я здесь?" "Мы предлагаем компромиссное решение, - подает, наконец, голос профессор, с удивлением поглядывая на мои синие искры.
– - Вы находитесь на самом старте вашего исследования. Все может случиться в процессе разработки и испытаний устройства. Заявив, что у нас вдруг появилось новое решение, альтернативное двум другим, только что с таким трудом доказанным в минобороны, мы отбрасываем отделение и институт на обочину, так как лодочные бюро имеют свои собственные разработки, и на защитах и без того предстоит нешуточный бой. Тема же частного решения для существующих лодок, тем более пока никому не известной аспирантки Смирновой..." "Бергер, - поправляю я.
– - Моя фамилия теперь Бергер. Простите, что я вас перебила, Александр Дмитриевич, но эта логика мне не совсем понятна. То есть тактически, с точки зрения безопасности ваших диссертантов и их научного руководителя, отделения и института в целом..." "...все достаточно шкурно и не делает вам чести, Сан-Дмич, - раздается вдруг новый голос. Я и не заметила, что в том же своем углу сидит тот же решительный отставник - начальник Первого отдела.
– Смирнова... или как ее теперь там, - откровенно морщится он, - совершенно права! Закажут корпуса по всем заводам по методике наших аспирантов, выйдут с помощью их вторичных идей, в лучшем случае, на уровень погружения американских лодок и все. А тут ведь -- революция! Мы годами за какие-то лишние метры глубины боремся, а тут - дополнительные десятки, если не сотни метров! Воля ваша, но я на Совете выступлю со своим особым мнением." "Что же вы предлагаете, Петр Иванович?
– - морщится Антокольский.
– - Топтаться на месте, пока не закончим тему Татьяны Алексеевны и дать цэкабэшникам применить их вариант вместо наших? А если устройство инженера Бергер вообще не окажется работоспособным?.."

***

Короче, в конце концов, мы все согласились потерпеть и работать втихаря, чтобы не дразнить гусей. Довольный профессор, со своим таким рассудительным референтом, лично провожает меня на уже подготовленное рабочее место. Тут мне и отличный кульман, и стол и даже, о мечта любого конструктора тех лет, вертящийся стул, представляете? И -- ба, знакомые все лица вокруг. Тут мне и Гена с Валерой с острова Рейнеке, и людоедка Эллочка с лестничной клетки, и сам герой моего романа со своей некогда битой на нашей кухне физиономией -- прямо за соседним столом. Вот уж только меня тут не хватало!.. Еще бы сюда Софью Казимировну вместо вон того седого толстяка за столом начальника отдела и, будьте любезны, начинайте заново игры с моим подвижным носом...

В отличие от первого рабочего дня в ЦКБ, я, оказавшись в таком милом окружении, обедала одна. Мои дорогие однокурсники вели себя подчеркнуто вежливо и отстраненно. Эллочка даже перешла со мной на "вы" и по отчеству. А Валера с Геной и не взглянули в сторону неповторимой "Венеры Дровянской". Остальные же проявили похвальную ленинградскую сдержанность и тактичность -ни малейшего внимания к "новой красотке".

Зато какая столовая вместо фабрики-кухни! Какие блюда! Нас там, за чертой столичной оседлости, сроду так дешево и вкусно не кормили. После обеда я снова погрузилась в долгожданную работу с моим устройством, упорно блокированным в ЦКБ (не по профилю -- и все!..), и даже не заметила, что стрелка часов на стене отдела переползла за четверть седьмого, и уборщицы начали с грохотом двигать столы и стулья.

Да, вы не спросили о декорациях и массовке этого акта. Огромный зал, потолки метров пять от пола, тоже слепые панорамные окна метра три на три с тяжелыми бежевыми шторами. Но как-то приятно слепые -- не от неподвижного угрюмого тумана, а от живого снега, тихо летящего в одном направлении, отчего кажется, что весь зал куда-то несется в этом белом пространстве за окнами. Элегантная публика вокруг, одетая и постриженная по последней моде, тихие голоса, творческая атмосфера. Ни зарядок тебе, ни крикливых перекуров, ни настойчивых знакомств. Культурная столица страны, черт побери...

***

За дверями института мела мокрая сплошная метель. Черные каменные ступени после вездесущих ленинградских дворников были почти без снега, но тротуар за ними блестел от наледи взявшегося к ночи мороза. Я стала осторожно спускаться в своих изящных белых японских сапожках (сюда бы мои суконные!) и, конечно, грохнулась, как только ступила на лед.

Тотчас меня подхватила сильная рука, которую я узнала даже через рукав дубленки: "Я провожу тебя, Тайка?"

Надо же! Ну как ни в чем ни бывало... Ждет уже минимум полчаса, пока я меняла в отделе свои туфельки с теплохода "Тикси" на невесомые и тепленькие сапожки, оказавшиеся такими коварными, а потом еще в гардеробе и у зеркала шапку меховую городила на свою уже ленинградскую модерную прическу.

Ждет, подняться помогает, Тайкой называет. Только у моего Феликса нет больше его Тайки... Есть мужняя жена с иностранной на русский слух фамилией, совсем не обитательница комнаты на Дровяной. И папа мой уже не "коротает свои дни в сумасшедшем доме". В этом акте наши роли, наконец, поменялись. И не мне их возвращать на ту лестничную клетку!

"Я ждал тебя, Тайка," - лучшим из своих голосов говорит он, не отпуская мой локоть. "Да что ты говоришь! А я было решила: шел в комнату -- попал в другую." "Нам надо объясниться. После того, как... У нас просто нет другого выхода, кроме как..." "Во! И я так думаю. Другого выхода я просто не вижу. У меня сапожки жутко скользкие, и я все гадала, кто бы меня довел до метро... А тут как раз мой бывший возлюбленный подвернулся! Заботливый, надежный, устойчивый. Что лучше, правда? Объясняйтесь, Ильич и ведите меня осторожненько к Чернышевской." "Не шути так, Танечка... Ты даже не представляешь, как мне сейчас мерзко на душе..." "О, а мне! Не погода, а мерзость какая-то. И скользко-то как! Представляешь, какой у меня теперь синяк на жопке? Ай! Держи меня, Ильич, миленький..." "Ну зачем ты так, Таня! Ты же совсем не вульгарная, что ты всех без конца провоцируешь?.." "А ты брось-ка меня. Я вон в того военного вцеплюсь. Он меня в таком фирменном наряде нипочем до самого метро не оставит. А вот ты останешься тут один - в сыром печальном полумраке, весь в слезах и соплях."