Подкрался тихонько Глыбов, глянул в замочную скважину - с поличным застал Бобрищева.

Заблестели глаза у тюремщика. Выполнил он угрозу. Надели на руки Бобрищева-Пушкина тяжёлые цепи - железные рукавички.

Глыбов был страшно доволен:

– Хи-хи, время нынче смотри какое: в рукавичках господа офицеры ходят.

И опять начинал:

– Мне что генерал? Я сам генерал. Мне что князь? Я сам князь. Я Глыбов.

Ходит Глыбов по коридорам Петропавловской крепости:

– Не спать! Не спать!

– Не ходить! Не ходить!

– Мо-о-лчать!

ФОНВИЗИН

Узникам Алексеевского равелина дважды в неделю разрешались короткие прогулки по тюремному двору.

Двор маленький, прогулка крохотная. Шаг вперёд, шаг назад - вот и вся прогулка.

Во время одной из таких прогулок декабриста генерала Михаила Александровича Фонвизина кто-то окликнул:

– Здравия желаю, ваше превосходительство!

Фонвизин поднял глаза:

– Петров?!

– Так точно, ваше превосходительство!

– Откуда же ты, Петров?

Объяснил солдат, что несёт караул в Петропавловской крепости.

– Да я не один, - добавил.
– Здесь и Мышкин, и Дугин, и унтер-офицер Измайлов, может, помните, ваше превосходительство?

– Как же, помню, помню - орлы!
– ответил Фонвизин.

Оказывается, охрану Петропавловской крепости в этот день несли солдаты, которыми генерал когда-то командовал.

Солдаты очень любили своего командира. Фонвизин был одним из немногих, кто отменил у себя в полку телесные наказания.

Посмотрел Петров на генерала:

– Михаил Александрович, ваше превосходительство, значит, и вы тут? Вон оно как.
– Потом перешёл на шёпот: - Мало вас тогда было. Э-эх! Петров замолчал. Затем неожиданно: - Один минут, ваше превосходительство, - и куда-то исчез.

Вскоре солдат вернулся. Но не один. С ним ещё двое - Дугин и унтер-офицер Измайлов.

– Здравия желаем, ваше превосходительство, - поприветствовали солдаты своего бывшего командира.

Затем Измайлов тихо сказал:

– Бегите, Михаил Александрович. Караулы у крепости наши.

Фонвизин смутился.

– Бегите, - зачастил Измайлов, - не мешкав, бегите, ваше превосходительство. В другой раз такого не будет.

Караулы, что ни день, меняются.

Фонвизин покачал головой.

– Бегите, - повторил Измайлов, - о нас не тревожьтесь. Комар не подточит носа. Не видели, не знаем, не ведаем. А ежели и палок дадут, спина у солдат привычная.

– Спасибо, братцы, - сказал Фонвизин.
– Спасибо. Ценю. До гроба ценить буду. Не помышлял о спасении. Об отечестве думал. Не получилось. Не один я тут. Не мне выходить одному отсюда. Прощайте!

– Кончай прогулку. Кончай прогулку!
– раздался голос дежурного офицера.

– Прощайте, - ещё раз повторил Фонвизин.

ОЛЕНЬКА

Представился случай бежать из Петропавловской крепости и поручику Николаю Басаргину.

Поручик был молод. Отличался весёлым нравом. Однако в крепости Басаргин изменился.

Стал грустен, задумчив. Что-то мучило Басаргина. Нет, не суда он страшился, не суровой расправы. Человеком он был отважным. Осталась на воле у поручика дочка. Безумно любил Басаргин свою Оленьку. Думал теперь об Оленьке. "Эх, бежать бы из крепости!"

И вдруг однажды тюремный сторож сказал Басаргину:

– Жалко мне вас, ваше благородие. И я готов вам помочь.

"Чем же он может помочь?
– подумал поручик.
– Разве что притащит лишнюю порцию каши".

Через день унтер-офицер (тюремный сторож был в унтер-офицерском звании) снова появился в камере Басаргина и опять зашептал:

– Ваше благородие, хотите бежать из крепости?

Всего, что угодно, ожидал Басаргин, только не этого. Даже не поверил тюремному сторожу.

– Как же ты через все караулы - в кармане, что ли, меня пронесёшь?

– Хотя б и в кармане, - загадкой ответил сторож.

Долго не мог заснуть в ту ночь Басаргин. Лежал он на нарах, смотрел в сырой потолок. И представлялась поручику Оленька. Шли они вместе по лугу. Носились стрижи над обрывом. В небе висело солнце. Тихо шептались травы. Заливалась Оленька смехом.

"Убегу. Ради неё убегу", - решил, засыпая, поручик.

Заснул он и снова увидел Оленьку. Только девочке вовсе не три года, а взрослая Оленька. Красивая, стройная. Смотрит Оленька на отца и вдруг задаёт вопрос: