"Ау! Ау!" - раздаётся тревожный голос.

Это нянька разыскивает Николеньку Басаргина.

"Ау! Ау!"

Не отвечает Николенька. Забрался он в куст малины. Свисает с веток душистая ягода. Спелая-спелая. Вкусная-вкусная. Так и просится ягода в рот.

Лежит вспоминает поручик лес. И вдруг так захотелось ему малины, как в жизни ещё никогда не хотелось.

В это время тюремный сторож и зашёл в камеру к Басаргину. Видит, лежит, мечтает о чём-то поручик.

– Небось снова, ваше благородие, об Оленьке?
– спросил сторож.

Почти все охранники знали, что у Басаргина осталась на воле любимица дочь.

– Об Оленьке, друг, об Оленьке, - сказал Басаргин.
– А ещё о малине, - и усмехнулся.
– Вот ведь какая блажь.

Рассказал он тюремному сторожу тот случай из детства, про речку-певунью, про лес.

– Да-а, - протянул тюремщик. Видно, детство тоже своё припомнил.

Прошло два дня. Поручик уже и забыл про разговор, про малину. И вдруг входит к нему в камеру сторож, протягивает бумажный кулёк.

– Что такое?
– подивился Басаргин.

– Берите, ваше благородие, берите.

Взял Басаргин кулёк. Развернул. Посмотрел - малина.

– Откуда?!

Сторож замялся.

– Ешьте, ешьте, ваше благородие.

Басаргин взял одну ягодку, осторожно отправил в рот.

– Откуда же, друг?

– Да тут... Да это же... начальство, - стал что-то невнятно объяснять сторож. Наконец нашёлся: - По случаю престольного праздника.

В этот день действительно был какой-то церковный праздник.

– А-а, - протянул Басаргин.
– Ах, хороша, ах, хороша! Ай да малина! Хитро улыбнулся: - Слава престольным праздникам.

ПРИГОВОР

Шесть томительных месяцев провели декабристы в Петропавловской крепости. Шесть томительных месяцев не прекращались допросы и следствия. И вот приговор объявлен. Пять декабристов - Кондратий Рылеев, Павел Пестель, Сергей Муравьёв-Апостол, Михаил Бестужев-Рюмин и Пётр Каховский - были присуждены к смертной казни через повешенье. Остальные лишались чинов и званий и ссылались в Сибирь на каторгу.

Декабристы гордо встретили свой приговор.

– И в Сибири есть солнце, - сказал декабрист Сухинов.

12 июля, впервые за все эти месяцы, заключённых собрали вместе. Была устроена церемония лишения осуждённых чинов и званий. Называлось это гражданской казнью. С осуждённых должны были сорвать эполеты и ордена, бросить в огонь. Над головой у каждого переломить шпагу.

Николай I находился в это время далеко за городом, в Царском Селе. Он приказал, чтобы через каждые 15 минут к нему являлся фельдъегерь, сообщал о том, как идёт церемония.

Приехал первый фельдъегерь.

– Построены, ваше величество. Генерал-адъютант Чернышёв приказал распалить костры.

– Так. Ну, а как же сами злодеи? Видно ль на лицах у них раскаяние?

– Да что-то не очень видно, ваше величество.

Прибыл второй фельдъегерь.

– Костры разложены, ваше величество.

– Так.

– Генерал-адъютант Чернышёв дал приказ срывать эполеты и ордена.

– Так. Ну, а как же сами злодеи? Видно ль на лицах у них раскаяние?

– Да что-то не очень видно, ваше величество.

Третий курьер явился.

– Срывают эполеты и ордена, ваше величество. Бросают в огонь.

– Так.

– Генерал-адъютант Чернышёв отдал приказ ломать шпаги над головами.

– Так. Ну, а как же сами злодеи? Видно ль на лицах у них раскаяние?

– Да что-то не очень видно.

Четвёртый курьер примчался:

– Шпаги ломают, ваше величество.

– Так.

– Генерал-адъютант Чернышёв отдал приказ в каторжные халаты одеть виновных.

– Так. Ну, а как же сами злодеи? Видно ль на лицах у них раскаяние?

– Осмелюсь доложить, государь, смеются, кажись, злодеи.

Царь побагровел, в гневе посыльным бросил:

– В цепи презренных, в цепи. Разойдись!
– закричал посыльным. Схватился рукой за сердце.
– Дурново! Дурново!

Мчит Дурново, тащит капли ему от сердца.

РАСПЛАКАЛСЯ

Гордо встретили декабристы приговор суда. А вот морской офицер лейтенант Бодиско расплакался.

– Морской офицер лейтенант Бодиско расплакался, - доложил генерал-адъютант Чернышёв царю.