Но собраться с мыслями и обдумать все услышанное несколько минут назад Гудошникову не дали. В этот день люди словно сговорились стучать в его двери.

Спустя четверть часа явился сосед Сухоруков, человек мягкий, тихоголосый, словно вечно кем-то обиженный или виноватый. Никита Евсеевич подозревал, что Сухоруков наверняка баптист, — а такие в нижней, деревянной части города водились: больно уж всепрощенческим духом несло от его покорности. Что ни скажешь — все кивает, соглашается, а сам — по глазам видно — себе на уме.

— Что же вы, Никита Евсеич, собачку-то мою, Пушка моего стрелили? — тихо спросил он. — Безвредный кобелек был, на цепи сидел.

— Я в бродячих стрелял, — сказал Гудошников. — Житья от них не стало.

— Так ведь весна, гон у них, — слабо улыбнулся Сухоруков. — Природа требует… Бродячая не бродячая — все одно живые души, жить хотят. Я-то к вам не в претензии: ну раз сорвался с цепи… Только получается больно уж чудно, непонятно мне. Вы человек грамотный, заслуженный, старые книги читаете, а живую тварь не пожалели… Бродячие-то они от чего? Да от нас, людей.

Гудошников сощурился, поджал губы. Что-то уж очень знакомое показалось ему в тоне и голосе соседа. Будто слышал он уже и тихую речь эту, и глаза эти видел… А может быть, он слишком долго живет и много повидал за свою жизнь, потому и люди перед ним словно повторяются, словно по кругу ходят. Ведь давно уже стал замечать за собой, что каждый день, каждое число месяца представляются ему какой-то датой, а вот какой — убейся, не вспомнишь.

— Много ли собаке надо? Бросил ее, прогнал со двора — она и бродячая, — продолжал сосед. — Это человек еще цепляться будет, еще надеяться… За что же бить-то ее? Человека бить надо.

В памяти Никиты Евсеевича встал угрюмый, безлюдный остров на Печоре, пустой скрипучий Северьянов монастырь и стаи бродячих собак-побирушек. И голос Петра Лаврентьева, будто из тьмы: «Зло — оно в самом существе человеческом, во всех делах и помыслах… Собачки, они что, они мертвого грызли, а люди-то живьем друг друга…»

— Много вы знаете о бродячих собаках, — проворчал Гудошников. — Нет на земле бессмысленней твари, чем бродячий пес. Я не встречал… И потомство дают такое же. Если ваша собака подвернулась под пулю — я вам заплачу. Сколько нужно?

— Я не за деньгами пришел, — опять скупо улыбнулся Сухоруков. — Спросить хотел… Интерес у меня такой, — он поднялся, смял шапку. — Интеллигентный человек, пожилой, а… Вот и весь спрос.

В это время у ворот дома остановилась машина — «скорая помощь». Гудошников встрепенулся: что это Степан так рано с работы? (Сына иногда подвозили на «скорой».) Может, случилось что? Однако вместо Степана, без стука, по-хозяйски, на пороге появились двое в белых халатах, один из них держал в руках какую-то темную одежину с длинными рукавами.

— Где у вас больной? — спросил доктор и заглянул в бумажку.

— Здесь нет больных, — пожал плечами Гудошников.

— Кто «скорую» вызывал?

— Мы не вызывали, — отчего-то съежился Сухоруков. — Мы сидим вот, беседуем…

— Гудошников Н.Е. — это кто? — напирал врач «скорой». — Где он? К нему вызывали врача!

— Это вот… они, — замялся Сухоруков, глазами указывая на Никиту Евсеевича. — И дом ихний…

— Ну, я… В чем дело? Мне не нужен врач. — Гудошников шагнул к пришедшим. — У меня есть свой, домашний, сын мой.

— Нас вызвали, — чуть смутился врач «скорой». — Сообщили по телефону… Сказали, вы тут буйствуете…

— Нет-нет, мы беседуем! — вдруг забормотал Сухоруков. — Сидим и мирно беседуем… И никакого буйства не было!

Врач окинул взглядом комнату, заглянул в глубь анфилады, насторожился.

— А ружье почему… стоит? Зачем?

— Я бродячих собак стреляю, — объяснил Гудошников.

— Это хорошее дело! — оживился врач. — К нам сейчас столько людей с укусами поступает. По вашему району собачья развелось, и бешеные есть… Обращаемся в городские службы, просим, а толку нет. Некому говорят, отстреливать. А почему люди-то должны страдать? Особенно дети? Эти ведь твари и детей кусают… А нас дергают: санитарная служба… Вы извините нас. Видно, кто-то злую шутку сыграл. Нам пора.

Сухоруков ушел следом за представителями «скорой», и Гудошников запер двери. «Пусть теперь кто угодно стучит — не открою, пока Степан не придет», — решил Гудошников. Иногда он так запирался, чтобы побыть одному, чтобы подумать и повспоминать всласть, или когда садился за работу над новой, привезенной из скитов и еще не исследованной книгой. Кто-то приходил, стучал, спрашивал, но так, не достучавшись, и уходил, а Никита Евсеевич, осторожно подойдя к окну, смотрел посетителю вслед. Смотрел и думал — а меня дома нет! — и ему в такие минуты казалось, что его и впрямь нет дома.