И хотя все ружья одинаковы, они отличаются друг от друга, как почерки.

* * *

– Странное и чудное дело, - говорит мне Мартро, - завтра мы идем в окопы, а до сих пор нет еще ни пьянства, ни драки; сегодня вечером послушай!
– до сих пор еще не было даже ссоры. А я...

– Конечно, - сейчас же спохватывается он, - двое уже дернули и обалдели... Они еще не вполне готовы, но уже клюкнули, чего там...

Это Пуатрон и Пуальпо из взвода Бруайе.

Они лежат и вполголоса беседуют. Круглый нос и зубы Пуатрона поблескивают у самой свечи; он поднял палец, и тень четко воспроизводит пояснительные движения его руки.

– Я умею разводить огонь, но не умею зажечь его опять, если он потух, - заявляет Пуатрон.

– Балда!
– говорит Пуальпо.
– Если ты умеешь развести огонь, значит, ты умеешь зажечь и потухший огонь: ведь если ты его зажигаешь, значит, он раньше потух, и можно сказать, ты его не разводишь, а заново зажигаешь.

– Толкун! Все это брехня! Ты мудришь. Плевать мне на все твои словечки. Я тебе говорю и повторяю: разводить огонь я мастер, а чтобы зажечь его опять, когда он потух, - нечего и думать. И все тут.

Я не слышу возражений Пуальпо.

– Да черт тебя дери! Втемяшил себе в голову. Вот упрямый вол!
– хрипит Пуатрон.
– Тридцать раз говорят тебе: не у-ме-ю. Ну и тупая башка!

– Потеха, да и только!..
– шепчет мне Мартро.

Да, пожалуй, он слишком поторопился, когда говорил, что нет пьяных.

В логовище, устланном пыльной соломой, царит возбуждение, вызванное прощальными возлияниями; солдаты чинят, приспособляют, собирают свое добро; одни, опустившись на колени, стучат молотком, как углекопы; другие стоят, не зная, на что решиться. Все галдят и размахивают руками. В облаке дыма мелькают лица; темные руки движутся в сумраке, как марионетки.

Из соседнего сарая, отделенного от нашего только перегородкой высотой в человеческий рост, раздаются пьяные крики. Два солдата отчаянно, бешено ссорятся. Воздух сотрясается от грубейших слов, какие только существуют на земле. Но одного из буянов - солдата другого взвода - жильцы сарая выставляют за дверь, и фонтан ругательств оставшегося солдата мало-помалу иссякает.

– Наши все держатся!
– с некоторой гордостью замечает Мартро.

Это правда. Благодаря капралу Бертрану, который ненавидит пьянство, эту роковую отраву, наш взвод меньше других развращен вином и водкой.

...Там кричат, пьют, беснуются. И без конца хохочут.

Пробуешь разгадать некоторые лица, вдруг поражающие взгляд в этом зверинце теней и отражений. Но не удается. Видишь людей, но не можешь проникнуть в их тайны.

* * *

– Уже десять часов, друзья!
– говорит Бертран.
– Ранцы уложите завтра. Пора на боковую!

Все медленно ложатся. Но болтовня не прекращается. Когда солдата не торопят, он делает все с прохладцей. Каждый куда-то идет, возвращается, что-то несет; я вижу скользящую по стене непомерную тень Эдора; он проходит мимо свечи, придерживая кончиками пальцев два мешочка камфары.

Ламюз ворочается, стараясь улечься поудобней. Он чувствует себя плохо: как ни велика вместимость его желудка, сегодня он явно объелся.

– Не мешайте спать! Эй вы, заткните глотку! Скоты!
– кричит со своей подстилки Мениль Андре.

Этот призыв на минуту успокаивает солдат, но гул голосов еще не стихает и хождение взад и вперед не прекращается.

– Правда, нас завтра погонят в окопы, - говорит Паради, - а вечером на передовые линии. Но никто об этом даже не думает. Это известно, вот и все.

Мало-помалу каждый занимает свое место. Я вытягиваюсь на соломе. Мартро свернулся рядом со мной.

Осторожно, стараясь не шуметь, входит какая-то громада. Это старший санитар, брат марист, толстый бородач в очках; он снимает шинель, чувствуется, что ему неловко показывать свои ляжки. Силуэт этого бородатого гиппопотама спешит улечься. Он отдувается, вздыхает, что-то бормочет.

Мартро кивает мне на него головой и шепчет:

– Погляди! Эти господа постоянно брешут. Спросишь его, что он делал до войны, он не скажет: "Я был учителем в церковно-приходской школе"; нет, он посмотрит на тебя из-под очков и скажет: "Я преподаватель". Когда он встает ранехонько, чтобы пойти к мессе, и замечает, что разбудил тебя, он не скажет: "Я иду к заутрене", - а соврет: "У меня живот болит. Надо пойти в нужник, ничего не поделаешь".

Немного дальше дядя Рамюр рассказывает о своих краях:

– У нас маленький поселок. Небольшой. Мой старик целый день обкуривает трубки; работает ли или отдыхает, он дымит в воздух или в пар от миски...

Я прислушиваюсь к этому рассказу: вдруг он принимает специальный, технический характер:

– Для этого он приготовляет соломку. Знаешь, что такое соломка? Берешь стебелек зеленого колоса, снимаешь кожицу. Разрезаешь надвое, потом еще надвое, и получаются стебельки разной длины, так сказать разные номера. Потом веревочкой и четырьмя стеблями соломы обматываешь чубук трубки.