Позже инспектор утверждал, что если бы он тогда не подчеркивал так одну деталь, которую, впрочем, и нельзя было не подчеркивать в свете имевшихся улик, правда, возможно, выяснилась бы намного раньше. Вряд ли это соответствовало действительности. Хедли все время был исключительно тактичен, на каждом шагу давая понять, что не сомневается в невиновности Элеоноры. Тем не менее, не успел он еще кончить свою речь, как Гастингс с проклятьем вскочил, подошел к камину и нервно забарабанил пальцами по полке. Элеонора слушала молча, только лицо ее все больше бледнело.

Она долго молчала, но потом в ее глазах внезапно появилось выражение облегчения. Когда Гастингс снова сел за стол, опустив голову на руки, она холодно посмотрела на него и ледяным голосом спросила:

– Так что же ты скажешь о ней после этого? Тишина. Потом Гастингс пробормотал:

– О ней? О ком?

– Не строй из себя идиота, – все тем же тоном проговорила девушка и тут же взорвалась: – Ты знаешь это не хуже меня, не хуже любого в этой комнате! Эта Хендрет заслужила, чтобы ее отравили... или, еще лучше, повесили! Я знала, что она не любит меня, но чтобы до такой степени...

– Одно могу сказать, – негромким дрожащим голосом сказал Гастингс, – полиция сполна вернула мне свой долг. Если бы не вы, сэр... – он глянул на доктора – Матерь божья! Только, по-моему, не так все просто. Это не могла быть Люси. Тут какая-то ошибка, Элеонора. Ты не знаешь ее...

– Ладно, ладно! Защищай ее! – выкрикнула девушка. Она дрожала всем телом, по лицу ее катились слезы. – Защищай эту жалкую мерзкую крысу! Только от меня этого не жди. Я ее... я ей глаза выцарапаю! – Элеонору била такая дрожь, что Гастингс неловко попытался обнять ее, но девушка оттолкнула его руку и обернулась к Хедли: – Вам-то ведь все ясно, не правда ли? Кто навел вас на мой след, кто оговорил меня? Она! И об истории с часовыми стрелками – тоже она! Она же за Доном охотится, ясное дело! И уж, конечно, она рассказала о том... – по голосу девушки чувствовалось, что в этом и состояла настоящая причина ее вспышки, – о том... за что меня били, когда я была еще совсем девчонкой... Да, все правда. Теперь ты и смотреть на меня не захочешь, Дон, правда ведь? Только меня это не интересует. Можешь отправляться ко всем чертям! – Она ударила кулаком по столу и отвернулась.

Фелл сделал то единственное, что могло немного успокоить разбушевавшиеся страсти: вызвал официанта и попросил принести коньяк. Выждав, пока Элеонора немного успокоилась и снова разрешила Гастингсу сесть рядом Хедли вернулся к интересовавшей его теме:

– Вы в самом деле считаете, что мисс Хендрет замешана в этом преступлении?

Девушка только горько рассмеялась.

– И вы хотели бы помочь нам? Хотели, чтобы преступник был наказан? – Девушка живо кивнула, и Хедли настойчиво продолжал: – Тогда возьмите себя в руки и давайте хорошенько все обдумаем. Возьмем, например, историю со стрелками. Вы разговаривали о них с мистером Поллом?

– Да, такой разговор был. Но на нем все и кончилось! Я бы, может, и решилась их снять, но ведь комната Иоганнеса была заперта. Как бы я могла туда попасть?

– Следовательно, кто-то должен был вас подслушать.

– Разумеется, Люси.

– Конечно, конечно... Однако чтобы разобраться во всем до конца, надо выяснить, не мог ли подслушать вас еще кто-нибудь. Где происходил разговор?

Элеонора на мгновение задумалась, и только потом ответила:

– Никто другой нас не слышал, не мог слышать... разве что миссис Горсон, но она не в счет. Я могу точно сказать вам, когда это было. В среду, в восемь утра, когда все еще спали. Я как раз, понимаете, шла на работу, а Крис вышел с чемоданом – он хотел успеть на поезд в 8.25 с Паддингтонского вокзала. Мы вышли на крыльцо, и Крис послал какого-то мальчишку вызвать такси. Пока ждали такси, Крис и рассказал мне о своих неприятностях. Он был тогда вполне трезв. Сейчас я припоминаю, что окно этой мерзав... этой мисс Хендрет было открыто – я еще обратила внимание на колышащуюся занавеску. Говорили мы не очень громко, и поблизости не было ни души, разве что миссис Горсон выходила вытряхнуть коврик или что-то в этом роде. О чем мы говорили, вы уже знаете. Потом подъехало такси, я тоже села в него, и Крис подвез меня до угла Шафтсбери-авеню и Оксфорд-стрит.

Хедли молча барабанил пальцами по столу, поглядывая на Фелла, покА официант не убрал тарелки и не подал кофе и коньяк.

– Мне не до конца все ясно, – проговорил он наконец. – Вы говорили мистеру Поллу, как следовало бы повредить часы?

– Она и об этом сказала? – вскинулась Элеонора. – Если так, то...

– Нет, прямо она об этом не говорила, были только какие-то намеки.

– Дело в том, что я точно помню: об этом не было сказано ни слова, пока мы не сели в такси, где никто уже не мог нас услышать. Крис долго молчал и только ерзал на месте. Вы ведь знаете его. А потом вдруг спросил: "Слушай, ты не знаешь, как можно немного подпортить эти часы? Только без-того, чтобы подойти и начать колотить по ним молотом. Как-нибудь так, чтобы не бить механизм". Я ответила: "Будет вполне достаточно, если ты возьмешь отвертку и снимешь одну из стрелок..."

– Только одну?

– Ну, да. Дальше Полл совсем повесил нос и сказал, что зайдет в клуб и еще раз попытается занять у кого-нибудь денег. Короче говоря, если мисс Хендрет сказала вам, будто слышала, как...

– Еще одно. – Хедли вынул из портфеля перчатку и, взяв ее таким образом, чтобы кровавое пятно не было видно, показал девушке, – Можете полюбоваться – еще одна из заготовленных улик против вас. Это ваша перчатка?

– Нет. Черных я никогда не ношу. – Чуть поколебавшись, девушка присмотрелась внимательнее. – Перчатка хорошая, ничего не скажешь. Трогательная щедрость! Потратить восемь шиллингов и шесть пенсов только ради удовольствия повесить меня! Между прочим, для меня эта перчатка, пожалуй, немного великовата.

– Ф-фу... – довольно просопел Фелл, осушая бокал. – Можно и мне задать всего один вопросик? Да? Вот и чудесно. Я вовсе не хочу вмешиваться в дела, не имеющие отношения к убийству, но все-таки: как часто встречались вы на крыше? Были какие-нибудь определенные дни или что-нибудь в этом роде?

Элеонора, уже успевшая немного успокоиться, улыбнулась...

– Знаю, что звучит это довольно глупо, но что ж поделаешь. Да, такие дни были: суббота и воскресенье.

– В будничные дни вы там не встречались?