— Почему?

— Милорд, обвиняемый сказал мне, что якобы принял этот наркотик около четверти седьмого. Я осматривал его без нескольких минут восемь. Если бы он даже принял наркотик, эффект был бы в значительной степени стертым. Однако доктор Хьюм обследовал его незадолго до семи…

— Мнение доктора Хьюма нам не было представлено, — сказал судья Рэнкин. — Я бы хотел выразиться ясно, так как это крайне важно. Если эффект этого таинственного наркотика в любом случае был бы стертым, мне кажется, вы едва ли в состоянии что-либо утверждать на этот счет.

— Я же говорил, милорд, что могу лишь выражать свое мнение.

— Хорошо. Продолжайте, сэр Генри.

Г. М., явно довольный, перешел к другим вопросам:

— Доктор Стокинг, есть еще один аспект дела, который вы назвали почти невозможным, — я имею в виду предположение, что стрела была выпущена из какого-то оружия. Давайте вернемся к вопросу о положении тела. Вы принимаете заявление обвиняемого, что вначале тело лежало на левом боку лицом к боковой стороне стола?

Доктор мрачно улыбнулся:

— По-моему, мы должны проверять, а не принимать заявления обвиняемого.

— Да, разумеется. Но могли бы вы согласиться с этим заявлением?

— Да, мог бы.

— Вам известно что-либо противоречащее ему?

— Нет, не известно.

— Предположим, покойный стоял с той стороны стола — взгляните на план — лицом к буфету у противоположной стены и наклонился, чтобы взглянуть на что-то на столе. Если бы, когда он склонился вперед, в него выпустили стрелу со стороны буфета, она могла бы войти в тело таким образом?

— В принципе могла бы.

— Спасибо, это все.

Г. М. плюхнулся на скамью.

Генеральный прокурор возобновил прямой допрос:

— Если события происходили бы так, как предполагает мой ученый друг, имели бы место следы борьбы?

— Не думаю.

— Вы бы вряд ли обнаружили скомканные воротник и галстук, смятость пиджака, грязные руки, порез на правой ладони?

— Да, конечно.

— Можем мы поверить в то, что этот порез вызван попыткой поймать в воздухе стрелу, которой выстрелили в покойного?

— Лично я назвал бы это нелепым.

— Вы считаете вероятным, что убийца, вооруженный большим арбалетом, прятался в буфете?

— Нет.

— И наконец, доктор, дабы подтвердить, что вы достаточно квалифицированны для определения того, принимал ли обвиняемый наркотик или нет, напомните нам — вы ведь уже двадцать лет состоите в персонале больницы Сент-Прейд на Прейд-стрит?

— Да.

Доктора отпустили, и обвинение вызвало своего самого важного свидетеля — Харри Эрнеста Моттрама. Инспектор Моттрам сидел за столом солиситоров. Я много раз обращал на него внимание, не зная, кто он. Инспектор выглядел человеком, тщательно следившим за своими манерами и речью. Он был сравнительно молод — не больше сорока лет, — но его спокойные и неторопливые ответы указывали на некоторый опыт в судебных делах. Все его поведение, казалось, говорило: «Мне не слишком нравится накидывать петлю на чью-либо шею, но убийство есть убийство, и чем скорее мы отправим преступника на тот свет, тем лучше будет для общества». У него было квадратное лицо с коротким носом и проницательными глазами, явно не нуждавшимися в очках. В целом он производил впечатление солидного семейного человека, стоящего на страже общественных интересов.

Принеся присягу, Моттрам устремил взгляд на обвинителя:

— Я детектив-инспектор столичной полиции. Приняв сообщение о случившемся, я отправился в дом 12 на Гроувнор-стрит, куда прибыл без пяти семь вечера 4 января.

— Что там произошло?

— Меня проводили в комнату, называемую кабинетом, где я обнаружил обвиняемого в обществе мистера Флеминга, дворецкого и констебля Хардкасла. Я опросил троих последних, которые сообщили мне то, о чем уже дали показания в суде. Потом я спросил обвиняемого, хочет ли он что-нибудь сказать. На это он ответил: «Если вы уберете из комнаты этих гарпий, я попытаюсь объяснить вам, что случилось». Я попросил остальных выйти, закрыл дверь и сел напротив обвиняемого. Процитированное инспектором заявление подсудимого совпадало с тем, которое зачитал в своей вступительной речи генеральный прокурор. Когда Моттрам повторял его бесстрастным голосом, оно звучало еще менее убедительно. А когда дело дошло до наркотика в виски, вмешался сэр Уолтер:

— Подсудимый говорил вам, что покойный протянул ему стакан виски с содовой, что он выпил половину и поставил стакан на пол?

— Да, около его стула.

— Думаю, инспектор Моттрам, вы трезвенник?

— Да.

— Изо рта подсудимого пахло виски? — вкрадчиво осведомился обвинитель.

— Нет.

Ответ произвел эффект, подобный взрыву бомбы, так как его простота и естественность были очевидны для присяжных.

— Продолжайте, инспектор.

— Когда обвиняемый умолк, я спросил: «Вы сознаете, что рассказанное вами не может быть правдой?» — «Клянусь богом, инспектор, это подтасовка, — ответил он, — но я не понимаю, каким образом они все могут в этом участвовать, и зачем понадобилось сваливать это на меня».

— Что, по-вашему, он под этим подразумевал?

— Я понял, что он имеет в виду других людей в доме. Обвиняемый говорил свободно и даже дружелюбно, но он, казалось, подозревал каждого обитателя дома или друга семьи, который приближался к нему. «Если вы признаете, — сказал я, — что дверь и окна были заперты изнутри, как мог кто-либо сделать то, что вы говорите?»

— Что он на это ответил?

— Начал рассуждать о детективной литературе, о способах запирать двери и окна снаружи с помощью проволоки и тому подобного.