Что еще из его слов было неправдой? В какой степени созданный им в глазах общества образ был удобным прикрытием для его истинной цели?

Шпион. Не против врагов своего народа, а против таких же людей, как он сам, людей своего круга; людей которые приняли его в свой дом, в свою жизнь. Нельзя было отрицать, что администрация Водрея была продаж ной и развращенной, но, пожалуй, не больше любой другой. Губернатор был справедливым судьей, больше, чем просто компетентным руководителем, особенно интересовался упорядочением управления колониями, поскольку видел, как его собственный отец правил Новой Францией. Что значило в сравнении с этим все остальное? Сплетни и махинации жадной до денег жены?

Но если предположить, что в сплетнях была доля правды? Предположим, что Рене притворялся не так успешно, как казалось. Мало что в Версале проходило незамеченным, не обсуждалось шепотом и не разносилось по Парижу и дальше. Возможно ли, чтобы покушения на Рене были как-то связаны с его миссией?

Весло Сирен сбилось с ритма. Если это правда, значит, он все еще в опасности.

Или нет? Корабль «Ле Парам» отплывал во Францию сегодня утром с донесениями в ответ на обвинения против четы Водрей. Наверное, Рене закончил то, ради чего приехал сюда. Теперь не было бы никакого смысла причинять ему вред.

Кроме мести.

Но зачем ему было оставаться в Луизиане, чтобы подвергаться возможной опасности? Почему он не сел на корабль, возвращавшийся во Францию? Оставаться было бессмысленно. Каким бы ни было содержание донесений, губернатор не поблагодарил бы его за то, что он так злоупотребил его гостеприимством и дружбой, и наверняка бы указал Рене на дверь, как только бы это обнаружилось. Если уже не обнаружилось.

Разве только Рене не чувствовал опасности.

Но он не глуп. Никто лучше него не знал, чем он рискует.

Значит, он остался, потому что хотел этого. И возможных причин было две. Или он еще не закончил расследование деятельности губернатора и его жены, или него была какая-то иная цель. Иная цель, связанная фальшивыми деньгами.

Луизиана была продажна, но таков был и Версаль. Человека, ставшего шпионом, не могло совершенно не затронуть такое распространенное явление. Могло?

Взошло солнце, его лучи несли тепло. Оно пробивалось сквозь туман, заставляя его светиться и радужно мерцать, пока не рассеяло его. Наконец они вышли в озеро, огромное открытое пространство, словно внутреннее море. Вода искрилась и плескалась, его поверхность взрывалась безмолвными бриллиантовыми вспышками. Воздух был свежим и чистым, влажным и живительным. Птичьи крики эхом отдавались на заросшем лесом берегу. День обещал быть прекрасным.

Свободна. Она была свободна. Это сознание будоражило кровь, словно вино, ударяло в голову, опьяняя ликованием. Но все же оставался крохотный осадок, капелька уныния, и именно это приводило ее в смятение. Она-то думала, что у нее больше силы духа, чтобы не страдать из-за того, что она оставила человека, в котором так мало честности и прямоты. Как она могла уже соскучиться по нему? Как она могла жалеть о том, что больше никогда не почувствует его прикосновений или не увидит его улыбки, или не будет опять засыпать рядом с ним? Она не должна думать об этом, не должна желать этого, не должна в этом нуждаться. Но она желала. О, как желала.

Они оставили пирогу на другой стороне озера и пошли по индейской тропе туда, где находился поселок Маленькой Ноги. Они ничего не видели и не слышали, но индейцы знали об их появлении. Когда они дошли до поселка, Пьер и Жан уже ждали их.

Воссоединение было радостным, со множеством объятий, восклицаний и похлопываний по спинам. Маленькая Нога пригласила всех в свой дом поесть и выпить, и это пришлось как нельзя кстати. Они сидели в хижине, болтали, смеялись, наверстывая упущенное с тех пор, как виделись в последний раз, а от небольшого огня в центр хижины лениво поднимались к отверстию в потолке затейливые клубы дыма.

Проворной Белки, дочери Маленькой Ноги, не было видно. Сирен спросила о ней и узнала, что девушка ушла от матери и живет отдельно. Обстоятельства не особенно прояснились, потому что в тот самый момент Гастон и Жан затеяли громкую перебранку по поводу карточных долгов, которые сумел сделать молодой человек, пока был предоставлен самому себе. Индеанка замолчала, когда Гастон попросил Сирен подтвердить его заявление, будто ему это было необходимо, чтобы попасть в общество богатых людей и таким образом получить возможность присматривать за ней. Его отец отпускал грубоватые и насмешливые замечания по этому поводу. Но в их споре не было задора. Гастон нашел Сирен и вернул ее старшим, они были им довольны.

Уже позднее за вином из тутовых ягод и сладкими пирогами с медом и орехами они заговорили про Рене. Сирен рассказала Бретонам обо всем, она не привыкла что-то скрывать от них и не видела никакой необходимости секретничать со своими. То, что она чувствовала обязанность защищать Рене вне своего круга, было связано только с ее преданностью королю и стране, почти такой же, как у него, — и все. К нему самому она выражала только презрение.

— Постой, дорогая, не спеши, — сказал Пьер. — Не всегда все оказывается таким, как представляется.