— Слушайте меня внимательно! Я руководитель этой группы отъявленных контрабандистов! Я, и никто другой! За нами не стоит никакой мужчина, высокородный или нет, и никакая другая женщина!

Послышался скрип стула, и главный интендант Рувийер поднялся на ноги и наклонился над столом.

— Женщина? Кто говорил о другой женщине? Что вам об этом известно? Вы немедленно скажете нам, или будете подвергнуты пыткам.

Пытки в колонии применялись не часто, по крайней мере, официально, но в трудных случаях такая угроза не исключалась. Сирен услышала, как беспомощно застонал Жан, почувствовала, как с ее лица сбежала краска, но не поддалась на угрозы.

— Никакой другой женщины нет, вы что, не слышали? Я заговорила о женщине, поскольку ясно, что…

— Сирен!

В голосе Рене под приказом слышалась мольба, и это заставило ее замолчать. Она была написана и на его лице, вместе с гневом и раздражением, и еще чем-то, чего она не понимала.

— Очевидно, — сказал Рувийер, — что скандальное поведение мадам Водрей делает ее непосредственным подозреваемым.

Во внезапно наступившей тишине двери зала распахнулись. Послышался шорох шелковых юбок и резкий шум быстрых шагов. Сирен обернулась и увидела, что мадам Водрей входит в зал. Она так высоко несла голову, что ленты на ее чепце развевались от быстрой ходьбы, губы на бледном лице были крепко стиснуты. Она, не останавливаясь, прошла к столу. Возможно, по чистой случайности она оказалась рядом с Сирен, но не сделала ничего, чтобы исправить эту случайность.

— Мадам, — обратился губернатор к жене, — зачем вы пришли сюда? Можете оставить нас.

— Мне кажется, на этом совете подвергается сомнению мое доброе имя. Я хочу защитить его.

— В этом нет необходимости.

— Глаза маркизы сузились.

— Я буду говорить.

Никто больше не посмел возражать ей. Мадам Водрей подождала, пока главный интендант медленно уселся на свое место, бросила быстрый — почти одобрительный — взгляд на Сирен, потом повернулась к Рене.

— Эта молодая женщина сказала правду. Я никогда не давала ни ей, ни ее родственникам денег для торговли с врагами Франции. Я верная подданная моего короля.

Законы, которые его министры со своей ученостью издают в отношении этой колонии, могут не нравиться мне или казаться неразумными, но было бы глупо мне, жене губернатора, пренебрегать ими. Я не глупая женщина.

Мадам Водрей огляделась вокруг, словно ожидая замечаний, чтобы отмести их. Не услышав ни одного, она продолжала:

— Меня во многом обвиняют. Я знаю об этом, но какое мне дело? Если кто-то считает, что влиятельные люди принимают руководство отдаленными колониями, чтобы жить в грязи и управлять ворами, ссыльными и неудачниками только ради славы, то он просто дурак. Находиться у власти — все равно что иметь поместье.

— Нужно быть готовым к большим издержкам, если собираешься правильно вести его. Но, как и поместье, пост окупится для тех, кто вложит в него время и энергию.

— Если бы эта Луизиана не давала нам с мужем сносного дохода, мы могли бы с тем же успехом спокойно остаться в Париже. Любой разумный человек легко поймет это.

— Мадам, — начал Рене.

Я не закончила! Мой муж постоянно занят делами колонии. Должность губернатора — не синекура, уверяю вас. Она отнимает много времени, требует труда и терпения и бесконечного составления докладов тупицам в Париже, которые ожидают, что мы совершим чудеса. Мы должны умножать богатства короны, заботиться о благе жителей колонии, поддерживать мир и сотрудничество с дикарями вокруг, предотвращать вторжения англичан на Востоке и испанцев на Западе, и все это — при минимальных затратах со стороны короля и при постоянном вмешательстве людей, которые никогда в жизни не выезжали из Франции и ничего не знают о здешних условиях. А хотелось бы, чтобы они знали! Поскольку мой муж серьезно занят всем этим, мне остается приглядывать за тем, чтобы не растратить здесь наше собственное состояние безо всякой отдачи. Это исключительно моя забота. Единственная моя связь с запрещенной торговлей заключается в том, что я вкладывала деньги в одно-два предприятия перед последними неприятностями с Англией. С тех пор я, естественно, придерживалась правил военного времени в отношении подобных дел. Вот все, что имею сказать по данному поводу. Рене посмотрел на маркизу открытым взглядом.

— При всем моем уважении, мадам, то, что вы сказали, не является правдой.

Мадам Водрей выпрямилась, ее глаза стали ледяными от гнева.

— Вы обвиняете меня во лжи?

— Если я не прав, приношу тысячу извинений, но мне удалось подслушать, как ваш агент Туше занимался незаконной торговлей с капитаном Додсвортом на борту «Полумесяца» от вашего имени.

— От моего имени — никогда!

— Боюсь, что так, мадам. А также по поводу гашиша и других подобных вещей.

Мадам Водрей медленно повернулась, ее широкие юбки величественно взметнулись, она искала взглядом Туше и нашла его.

Ты, ничтожество, — сказала она яростно и презрительно. — Как ты посмел действовать без моих указаний? Как ты посмел?

— Но, мадам, — пролепетал Туше с исказившимся от страха лицом, — я думал… то есть, вы говорили… я понял, что любая прибыль будет приветствоваться.

— Но не та, что вредит моему мужу, болван. Не та, которая получена вопреки его строжайшему приказу. Но где же эта прибыль? Я ни гроша от нее не видела! Если ты занялся этим, то на свой страх и риск, ради собственного дохода. Это действительно самый вопиющий случай контрабанды!