Сирен покачала головой.

— Что вы за циник.

— Неужели? — Он казался чрезвычайно доволен собой. — Вот какое качество я должен развивать.

— Умоляю вас не делать ничего подобного.

— Я вам нравлюсь такой, как есть?

— Очень.

— Ах, наконец-то признание. Я уже начинал думать, что на вас не действует мое обаяние.

— Я бы и раньше похвалила вас, — сказала она с мягкой иронией, — если бы знала, что ваше самолюбие настолько нуждается в этом.

— Жестокая, жестокая, — опечалился он. — Возможно, мне следует прямо отсюда пойти к маркизе. Она, может быть, женщина корыстолюбивая и забыла счет своим годам, но, по крайней мере, знает, как ценить в мужчине прекрасную форму, умственную или физическую.

Сирен не смогла удержаться от смеха при виде такого притворства, но через секунду успокоилась.

— Так, значит, правда, что у нее есть молодые любовники?

— Про любовников ничего сказать не могу, но на мужские формы глаз у нее зоркий, и она не гнушается проверить собственной рукой, естественные они или поддельные.

Свободные брюки, которые носили простые люди, в том числе Бретоны, были вполне приличными. Но облегающие одеяния из шелка и атласа, которые носили дворяне, кроились таким образом, чтобы показать, что они ни в коем случае не опустятся — в самом прямом смысле слова — до физического труда, и выставляли мужские принадлежности напоказ.

— Вы имеете в виду, что она…

— Постоянно. Если кто-то неблагоразумно нанесет ей визит в одиночку или рискнет оказаться в темном углу, когда она поблизости.

— Слухи были, но мне не верится в это. В ней столько достоинства.

— Полезная вещь — достоинство, а также почет и положение, — сказал он с намеком.

— Да, я понимаю, что вы хотите сказать. — Сирен немного помолчала, потом продолжила: — Вы слышали… то есть, знаете вы что-нибудь о ней и о Рене?

— Когда Лемонье только прибыл сюда, он был для нее что валерьяновые капли для кошки; она чуть ли не мурлыкала при виде его. Он был не только свежим человеком, но ужасно привлекательным, и с тем опасным ореолом, который нравится некоторым женщинам. Погоня вышла весьма забавной, поскольку он был хитрее других или, может быть, более привычен к таким домогательствам. Репутация его опередила, естественно.

— Естественно, — повторила она. Бедный Рене, которого преследовала госпожа маркиза, на которого напали, ранили и чуть не утопили в реке. А что случилось, когда он оказался в тепле и безопасности и пошел на поправку?

— На него набросилась она сама.

Сирен остановила взгляд на плясавших в камине языках пламени и продолжала:

— Могут сказать, что он сам навлек это на себя своим прежним поведением.

— Могут, конечно, — ответил Арман, склонив голову набок с рассудительным видом.

— Но вы так не считаете?

— Об этом всегда трудно судить. Кто скажет, почему люди делают то, что делают, что влечет их к порокам?

— За этим должно что-то быть?

— Не всегда, но в случае с Лемонье — вполне вероятно.

— Что заставляет вас так говорить? — потребовала она.

— Рассказ моей двоюродной бабки из Парижа. Она знает эту семью и иногда пишет моей матери. Видимо, Лемонье не всегда был таким, как сейчас, а весьма послушным юношей, вторым сыном в семье. Его определи ли изучать право и методы управления большими поместьями, чтобы он мог служить советником старшему брату, который наследовал фамильные земли и титулы. Потом брат оказался вовлечен в неприглядный скандал, связанный с фальшивыми банкнотами. Была растрачена огромная сумма денег. Старший сын Лемонье вернулся из Парижа, где и случилась эта неудача. Однажды он отправился в глухой лес и выстрелил себе в голову из дуэльного пистолета.

Сирен в ужасе вскрикнула. Арман кивнул.

— Вот так. Драгоценного первенца не стало. В одну ночь Лемонье получил в наследство обязанности брата, а также его долги и скандал. Он отправился в Париж выяснять, что погубило его брата. Там его приняли так радушно, что он вскоре позабыл о своей цели. Он был провинциалом и слишком долго воспитывался в поместьях своего отца; городские удовольствия и великолепие Версаля вскружили ему голову, как и многим другим. Он оскорбил какое-то важное лицо и — voila! Вот он в Луизиане, изгнанник…

Арман прервал фразу, когда на лестнице послышались шаги и в дверях появился Рене. С улыбкой, готовый приветствовать хозяина, он ловко продолжил:

— Но мы все тут изгнанники так или иначе.

— Арман, как приятно видеть вас снова, — сказал Рене, с иронией намекая на частые визиты молодого человека.

Арман, не желая уступать ему в любезности, изобразил легкий поклон:

— Я понимаю, что злоупотребляю этим, но мадемуазель Сирен — такое редкое создание, женщина и красивая и умная. В конце концов, нужно где-то черпать вдохновение для литературных трудов, и как ободряюще действует, когда находишь здесь истинное понимание.