— Ах, вы принесли еще одно стихотворение, — очень учтиво заметил Рене. — Можно мне взглянуть?

Он взял лист бумаги, лежавший на кушетке возле Сирен, и начал внимательно читать, отойдя к камину повернувшись спиной к огню. Арман явно смутился, хотя пытался казаться равнодушным.

— Боюсь, еще одна моя жалкая попытка, пригодная лишь на то, чтобы воздать должное мадемуазель Сирен. Я уверен, что вы за свою жизнь написали много гораздо лучших стихов.

— Одно-два написал. Невозможно удержаться, весь мир помешан на сочинительстве, — сказал Рене, не поднимая головы. — Однако я не помню, чтобы сравнивал глаза дамы с болотом.

— О, я просто имел в виду, что они темные, глубокие и загадочные!

— Я так и предполагал. А как насчет мутных, зыбких и стоячих?

— Я такого никогда не говорил!

— Разве? Как странно! А я думал, говорили. — Рене обернулся к Сирен, подавая ей стихи двумя пальцами с неописуемо пренебрежительным видом. — Будь добра, позвони, чтобы принесли шоколад, дорогая, мне кажется, он нам всем не помешает.

— Заглушить вкус моих стихов? — спросил Арман с мрачным вздохом.

— Разве я сказал что-нибудь подобное? — Рене притворился удивленным.

— Это необязательно. Я и так прекрасно знаю. Избавьте меня от шоколада, мадемуазель, будьте любезны.

— Я должен пойти и побеседовать со своей музой.

— А я думал, — произнес Рене с вежливым изумлением, — что она здесь. — Он указал на Сирен.

Но Армана нельзя было сбить с толку. Он удалился в глубоком унынии со множеством извинений. Когда он ушел, Сирен сказала Рене:

— Неужели необходимо было вести себя так невежливо?

— А ты ожидала, что я стану поощрять его? Для этого есть ты.

— В этом нет ровно ничего дурного. У каждой женщины есть поклонники.

— Я прекрасно это знаю, но он поклоняется тебе слишком пылко и слишком часто, чтобы мне быть спокойным. Его обожание приближается к той границе, когда ты начнешь ощущать неловкость.

— Тебя это беспокоит?

— Вопрос в том, нравится ли это тебе? Арман Мулен молод, мечтателен и за ним приличное состояние; у него в самом деле есть все, чего ты имеешь право ожидать от будущего мужа.

Сирен встала и отошла от него.

— Ты таким образом сообщаешь, что, по-твоему, мне следует принять предложение, если оно будет сделано?

— Вовсе нет. Я только… только указываю на то, что он человек подходящий.

Рене прекрасно понимал, что он просто тешит свою ревность. Как и сказала Сирен, для замужних женщин и тех, кого содержали мужчины, было обычным делом иметь поклонников, которые обожали их издалека и находили в запретном предмете своей любви некий выход для своих сдерживаемых страстей и объект для совершенствования приемов легкого флирта. Но, зная об этом, мужчина, обладавший красивой женщиной, страдал не меньше.

— Понятно, — сказала Сирен. — Да, я думаю, он подходит.

А еще она видела в его словах намек на то, что ее связь с ним не будет вечной.

— Что он говорил тебе, когда я вошел? — спросил Рене.

— Ничего существенного.

— Верится с трудом. У него бойкий язык, но он еще не научился справляться с румянцем.

Сирен не смогла сдержать легкую улыбку, Арман действительно стал совершенно пунцовым.

— Вовсе ничего непристойного. Мы просто говорили о твоем брате.

— О моем брате? — резко спросил Рене.

— Я не знала о его смерти. Мне очень жаль.

— Он не умер.

Слова были холодны, их бесстрастие тревожило больше, чем самый громкий крик.

— Но я поняла…

— Он выстрелил в себя, но не умер. Он уничтожил свой разум, а тело его живет и дышит, ест, спит, стареет и, когда умрет мой отец, будет обладать титулами и почестями старшего сына.

Рене пристально смотрел на нее, но на ее прелестном лице не отражалось ничего, кроме жалости и страдания. Бесполезные чувства. Он-то знал это.

— Титулы и почести, которые перешли бы к тебе, если бы он умер? — предположила она.

Он резко качнул головой.

— Нет. Никогда. В них я не нуждаюсь совершенно.

Губернатор Водрей не забыл о любительских спектаклях, про которые он упоминал, когда Сирен впервые познакомилась с ним. Пьеса, которую они собирались ставить, была комедия Мариво, сокращенный вариант его «Le Jeu de l'amour et du hazard», или «Игра любви и случая». Марди Гра, или «Жирный вторник», последний день карнавала и буйного веселья накануне сорока дней воздержания во время Великого поста перед Пасхой, был совсем недалек. Однако все было к лучшему, им надо было начать репетировать.