Шрифт:
— Что-о-о? Какую опасность вы имеете в виду, доктор? Кто представляет эту опасность?
— Пенник. Думаю, что вы не отдаете себе отчет в том, каков этот человек. Независимо от того, убивает он силой мысли или нет, главное заключается в том, что он способен совершить убийство. Неужели вы не слышали вызова, брошенного ему миссис Констебль?
— Вызов, брошенный Пеннику миссис Констебль? — задумчиво повторил старший инспектор. — Да, слышал. Но я также слышал сказку о пастушке, который кричал: «Волк!» Вы помните ее?
— Помню, — ответил Сандерс, — только в ней волк в конце концов все-таки пришел.
— Что ж, не будем теперь переживать из-за этого, — Мастерс усмехнулся, уверенный в себе. — И вы тоже не должны беспокоиться об этом. На вашем месте я постарался бы скорее обо всем забыть.
Доктор молча смотрел на него.
— Но когда Пенник вернется сюда…
— Он не вернется, — мрачно вставил Г.М. — Мы только что были в его комнате. Он исчез. В то время, когда мы ужинали, он собрал свои вещи и сбежал. Оставил кое-что для нас на туалетном столике. Мастерс, покажите ему.
Из своей записной книжки старший инспектор вынул сложенный вчетверо листок бумаги и подал его Сандерсу. Внутренняя часть была исписана мелким и старательным почерком:
В полицию.
Сожалею, что некоторые обстоятельства, как существующие в настоящий момент, так и те, которые могут возникнуть, сделали мое пребывание в Форвейзе как неудобным, так и нежелательным. Однако, чтобы не быть обвиненным в уклонении от ответственности перед законом, уведомляю вас, что собираюсь остановиться в гостинице «Черный Лебедь», где утром встречался с инспектором Мастерсом. Это единственная гостиница, которую я знаю в этих местах, и она произвела на меня, во время моего короткого визита, вполне благоприятное впечатление. В любой момент я буду там к вашим услугам.
С уважением, Герман Пенник.
Это письмо, подумал Сандерс, может дать повод одновременно и для облегчения, и для беспокойства. Он вернул его Мастерсу.
— Но миссис Констебль…
— Послушай, сынок, — сказал Г.М. спокойным и серьезным голосом, каким разговаривал крайне редко. — Я сам хотел бы думать по-другому. Но бесспорным является то, что твоя убитая горем миссис Констебль наговорила нам множество лжи.
Сандерс не мог понять, почему его это так ошеломило и в определенном смысле даже шокировало. Он только осознал, какое впечатление на него произвели эти слова.
— Ты хочешь знать, что это за ложь, сынок?
— Да. Очень.
— Пункт первый, — буркнул Г.М., стараясь пальцами раздвинуть тесный воротничок. — Вернись мысленно к своему приключению за пятнадцать минут до убийства, когда прабабушкина лампа с шумом разбилась и Сэмюэль Констебль ввалился в твою комнату узнать, что случилось. Два человека подробно описали это событие. Ты сам это слышал. Молодой Чейз и миссис Констебль. Чейз описал нам, как мистер Констебль выскочил из своей спальни и в спешке пытался всунуть ноги в домашние туфли. Каждый из нас наверняка неоднократно оказывался в подобной ситуации с домашними туфлями. И мы знаем, как это выглядит. Описание Ларри было таким подробным, что всякая ошибка исключена. Следовательно: или это правда, или обычная ложь.
— Ах так? — сказал Сандерс, хорошо зная, что последует за этим.
— Но с другой стороны — что сказала нам об этом супруга мистера Констебля? Она сказала, что как раз закончила завязывать бедному Сэму шнурки в туфлях, когда они услышали шум и ее муж выбежал из комнаты. Итак, согласно ее показаниям, Констебль был обут в носки и туфли. Описание также подробное и точное. Следовательно: или это правда, или обычная ложь. И я боюсь, сынок, что это ложь.
— А почему не мог лгать Чейз?
Сэр Генри почесал свою обширную лысину.
— Потому что я знаю лжецов, сынок, — устало сказал он. — И она не принадлежит к самым умелым. Но если ты думаешь, что мои слова — бредовые идеи предубежденного человека, то я прошу тебя мысленно вернуться назад! Ну, что? Что было на ногах у Констебля: туфли или домашние шлепанцы?
Сандерс был слишком поглощен другими делами, чтобы обращать внимание на мелочи. И хотя ему хотелось забыть об этой сцене, она предстала перед ним, как живая.
— Домашние шлепанцы, — признал он.
— Хм-м-м… следовательно, она лгала… Пункт второй, — продолжил Г.М. — Вы сами слышали, как она с подкупающей прямотой и горячностью клялась, что ничего не знает о свечах, которые кто-то зажигал в спальне ее мужа. И сама не разгуливала с зажженными свечами. Может быть, вы не заметили, как она подскочила, когда я обратил на это ее внимание. Но оставим это. В пятницу вечером на ней был свободный розовый халат из шелка, вы согласны? Мы немного поискали с Мастерсом и нашли этот халат. Правый рукав внизу — вы, наверное, заметили, как дрожит ее правая рука, — испачкан стеариновыми пятнами.
Доктор не оспаривал это. Он вынужден был признать факты. Он хорошо помнил Мину Констебль, скорчившуюся в кресле, розовый халат, в который она была завернута, действительно был испачкан стеарином.
— Ты понял, сынок? — мягко спросил Г.М. Ответом ему была тишина.
— Есть еще одно дело, — продолжал Г.М. — Этот альбом с вырезками из газет и журналов. Она заявила, что сожгла его. Однако она не сделала этого. Нельзя сжечь толстую книгу или блокнот, переплетенный в имитацию кожи, не оставив никаких следов. Разумеется, если она не бросила его в раскаленную печь. Но в этом доме нет печей, нет даже ни одного камина, который топили бы дровами или углем, где можно было бы его сжечь. И нет никаких следов от сожженной книги или обложки. Это все ложь, сынок. Пусть она спит. Если бы у нас были хотя бы малейшие доказательства ее вины, вместо своей спальни ей бы пришлось сейчас отправиться в тюрьму в Кингстон по обвинению в убийстве.