Но, наконец, они сошли на пирс, прошли вдоль строя. А этот строй… Р-ра! Р-ра! Все в одну масть и в один рост, все черные как смоль и в черных же бушлатах, глаз в глаз, пасть в пасть. Минувшей осенью, когда Вай Кау — с ними же — ходил в Некстор с ревизией, его подстерегли на Гнилых Отмелях. Засадных было десять вымпелов, а он — один. Они были на ветре, он под ветром. А чем все это кончилось?! Да тем, что у засадных выжили лишь те, кого Вай Кау после подобрал в волнах, а остальные все пошли на дно. Потом он этих спасшихся взял да сменял на Хинта, и как еще сменял — пятьсот на одного, не поскупился. И вот теперь тот самый Хинт, который, не спаси его Вай Кау, так бы и сгнил на рудниках, теперь вон что затеял, скот!

Ну да и ладно. Вай Кау поднял лапу, дал отмашку. Вновь завизжали боцманские дудки. По строю прокатился крик:

— Р-рняйсь! Р-рняйсь! — это кричали погонялы. — Ар-ра! Ар-ра! Ар-ра!

И строй — шварк, шварк; пасть вправо, пасть вперед. Стоят, едят глазами, ждут и вроде даже и не дышат. Вай Кау шагнул им навстречу, тронул когтем очки, усмехнулся… и начал:

— Дети мои! Ганьбэй в мешке. Третий Ганьбэй уже в мешке. И потому я ухожу. И вы уходите со мной. Куда? А вот куда! — и тут он выдернул из-под жилета карту, потряс ею над головой и даже лапой ткнул в нее для верности, и продолжал: — Сюда идем! И возведем Ганьбэй Четвертый. Р-рняйсь!

И погонялы зычно подхватили:

— Р-рняйсь! Р-рняйсь!

И вновь — пасть вправо, пасть вперед. Ждут: не моргают и не дышат. Вай Кау отступил на шаг и, свернув карту в трубочку, передал ее Рыжему:

— Спрячь!

Рыжий поспешно затолкал карту за пазуху — поглубже, и еще, еще, — а после плотно застегнул лантер до самой челюсти и встал, как все, во фрунт, но все-таки, совсем чуть-чуть, вальяжно. Вай Кау одобрительно кивнул ему и, снова повернувшись к экипажу, объяснил:

— А это, если кто не знает, обер-картограф Рыш из тайнобратьев, а ныне — наш флаг-штурман. Ар-ра!

— Ар-ра-ра-ра-р! — дружно ответил экипаж, да так, что уши заложило.

А потом… Потом опять все было очень слаженно и четко. Вай Кау дал короткую отмашку, запели боцманские дудки — и экипаж взбежал по веслам на галеру, а там уже кто к банкам, кто на ванты, а кто к шпилю — и тотчас же пошли его выхаживать, выхаживать, вых-хаживать! Канаты натянулись, заскрипели, галера дрогнула, взметнула весла… и медленно, шурша, словно змея в густой траве, пошла к воротам. Ворота же…

— Порс! — рявкнул адмирал. — Не спи!

А и действительно, теперь на пирсе оставались только Рыжий да Вай Кау, а все остальные давно по местам; р-ра, р-ра! И Рыжий прыгнул, зацепился за фальшборт, вскарабкался… А следом — адмирал: последним, по уставу, вскочил, пнул Рыжего — и они вместе, кубарем, скатились вниз, на палубу. Ну а со всех сторон:

— В-ва! — дружный крик гребцов. — В-ва! В-ва!

Галера шла уже куда быстрей, а впереди были ворота: медные, массивные, зеленые от сырости, они закрыты и заложены. И если в них на всем ходу втемяшиться, что тогда будет, а? Рыжий поежился. А эти:

— В-ва! — кричат. — В-ва! В-ва! — и знай себе гребут, гребут, гребут!

И…

Грохот! Р-ра! Ворота разлетелись вдребезги! Да разве ж это медь? Таран пробил их, раскрошил…

И вот он, Океан! Рассвет, солнце встает: оно еще лишь только показалось. А вон и Хинт и его двадцать восемь вымпелов во Внешней Гавани. А здесь…

— В-ва! — крик гребцов. — В-ва! В-ва!

Они гребли играючи, легко. А ритм какой — полуторный, не менее! Поднявшись на шкафут, Рыжий стоял бок о бок с адмиралом и, словно завороженный, смотрел, как по бортам ряды иссиня-черных весел — как два крыла! — то опускались, то вздымались.

— В-ва! — дружный хриплый крик, гребок, рывок. — В-ва! — и еще рывок. — В-ва! В-ва!

И двадцать восемь вымпелов, и Хинт — все ближе, ближе. И там, у них, уже засуетились и забегали. Хинт выкинул сигнальные флажки — велел, чтоб становились в линию. Ух, как они спешат! Не ожидали, стало быть. А адмирал…

Он даже не смотрел в их сторону. И на своих гребцов не обращал внимания: он, задрав голову, смотрел на облака, шептал что-то, вынюхивал, ухом водил туда-сюда, должно быть, мерил ветер… и вдруг взревел:

— Грот! Фок!

Живо подняли паруса на грот- и на фок-мачте. Ветер рванул их, вспузырил. Галера завалилась, рыскнула. Вай Кау снова закричал:

— Рифы трави, право табань!

Травили и табанили, гребли — еще быстрей, еще. Теперь ритм был такой, что, когда весла погружали в воду, гребцы, толкая их, вставали во весь рост, а возвращая весла на себя, дружно, с криком валились на банки. И вновь вставали, вновь валились, и вновь, и вновь:

— В-ва! В-ва! — кричали. — В-ва! — и злобно скалились, плевались густой пеной.