— Доброе утро, — проговорил Жерар, спускаясь по лестнице. Сразу после его приезда в доме пришлось произвести перестановку. Теперь Адель и Жерар спали наверху в постели близнецов, а детям каждый вечер стелили матрацы на первом этаже. Дженни и Николь тоже спали наверху, отделенные от супружеской четы занавеской.

— Утро! — фыркнула Дженни. — Уже почти полдень. Жерар, как обычно, пропустил ее слова мимо ушей. Они с Дженни сразу невзлюбили друг друга.

— Николь, — капризным тоном продолжал Жерар, — нельзя ли сделать так, чтобы по утрам здесь не шумели.

Она так устала от стирки, стряпни, необходимости заботиться о стольких людях, что даже не ответила.

— И еще — на обшлагах моего лилового сюртука какие-то пятна. Я очень надеюсь, что тебе удастся их вывести, — пожаловался он, вытянув руки и изучая свой наряд. На нем был голубой длиннополый сюртук, украшенный широким черным галуном. От талии он сильно расширялся книзу, свободно болтаясь на узких бедрах, обтянутых штанами, которые застегивались под коленом на пуговицы поверх шелковых чулок. На ногах у Жерара были легкие туфли из тончайшей кожи. Желтый шелковый жилет прикрывал белую, тоже шелковую рубашку. На шее красовался ярко-зеленый галстук. Жерара до глубины души потрясло, что Николь не знала о том, что зеленый галстук означает принадлежность к французской знати. «Должны же мы как-то отделять себя от простонародья. Это один из способов», — говорил он.

Стук в потолок заставил Николь оторваться от теста. Адель проснулась раньше обычного.

— Давай я поднимусь к ней, — предложила Дженни. Николь улыбнулась.

— Ты же знаешь, что она еще не привыкла к тебе.

— Она сейчас опять будет кричать? — обеспокоенно спросил Алекс.

— Можно мы пойдем на улицу? — почти одновременно с ним подала голос Мэнди.

— На оба вопроса я отвечаю «нет», — заявила Николь. — Гулять вы пойдете позже. — Она поставила на маленький поднос стакан сладкого сидра и понесла его наверх.

— Доброе утро, дорогая, — сказала Адель. — Сегодня ты неважно выглядишь. Ты плохо себя чувствуешь? — Адель говорила только по-французски. Николь пыталась убедить ее говорить по-английски — Адель неплохо знала язык, — но та отказывалась. — Нет, мама, я просто немножко устала.

В глазах Адели появился огонек.

— Ты слишком долго танцевала с этим немецким графом, не правда ли?

Николь уже знала, что пытаться что-либо объяснять бесполезно, поэтому молча кивнула. Стоило ее матери на миг вернуться к реальности, как она тут же начинала кричать, и только лекарства могли ее успокоить. Иногда ее истерика сменялась странным спокойствием, и тогда она непрерывно говорила о смерти, об убийствах, о тюрьме, о своих друзьях, которые выходили из дома и больше не возвращались. Этого Николь боялась больше всего, потому что хорошо помнила тех, кого, по словам ее матери, казнили. Она вспоминала очаровательных, кокетливых женщин, не знавших ничего, кроме роскоши и удовольствий. И каждый раз, когда представляла себе, как этих женщин ведут на эшафот, она не могла удержаться от слез.

Вдруг Николь услышала внизу знакомый голос. Уэсли! — подумала она с радостью, отметив, что мать откинулась на подушку и закрыла глаза. Адель почти не вставала, но иногда с ней приходилось сидеть часами.

Она оставила ее, чувствуя себя немного виноватой, и отправилась встречать гостя. Она не виделась с Уэсом с того самого ужасного рождественского вечера — то есть больше трех месяцев.

Узсли был поглощен беседой с Дженни, которая, как сразу же догадалась Николь, рассказывала ему об Адели и Жераре.

— Уэсли, — воскликнула Николь, — как я рада тебя видеть!

Он обернулся, широко улыбаясь, но улыбка тут же увяла.

— Боже милостивый, Николь, ты ужасно выглядишь! Как будто ты похудела на двадцать фунтов и год не спала.

— Так оно и есть, — раздраженно заметила Дженни.

Уэс переводил взгляд с Николь на Дженни, с грустью замечая, как плохо выглядят обе женщины. Яркий румянец, всегда пылавший на щеках Дженни, исчез. В глубине комнаты Уэс увидел невысокого человека со светлыми волосами. Он стоял над играющими близнецами и посматривал на них с еле заметной брезгливой усмешкой на пухлых губах.

— Алекс, Мэнди, живо одевайтесь! Николь, вы с Дженни тоже одевайтесь, да потеплее. Мы идем на прогулку.

— Уэс, — начала было Николь. — Я не могу. У меня тесто поднимается, и мама… — она замолчала. — Хорошо, я с удовольствием прогуляюсь.

Николь взбежала наверх за новой накидкой, которую Клей подарил ей, когда она выиграла пари на празднике У Бейксов. По длинному ворсу темно-бордового камлота — восхитительной ткани из пушистой шерсти и шелковых ниток — пробежали искры, когда она накинула его на плечи. Капюшон, спадший на спину, был подбит, как и вся накидка, бархатисто-черным мехом норки.

Воздух был чистым и свежим, снег все еще шел, и снежинки то и дело падали на ресницы Николь. Темный мех капюшона обрамлял ее лицо.

— Что происходит? — спросил Уэс, отведя Николь в сторону. Они наблюдали за Дженни, Исааком и близнецами, которые с воодушевлением играли в снежки. — Я думал, что после праздника у Бейксов и после того, как мы спасли тебя с острова, у вас с Клеем все наладится.

— Так и будет, — с уверенностью проговорила Николь. — Нужно время.

— Не сомневаюсь, что тут не обошлось без Бианки.