– Зато чистеньким будешь,-приговаривала Вера.
– Буль-буль водичка. Буль-буль.

Никита стоял, не зная, что делать,

– Полсй-ка, Никита. Не слышишь, что ли? Да вон тепленькая, в кастрюле'.

Он лил, а она обмывала пофыркивающего младенца, приговаривала:

– Вот какой чистенький Сереженька. Вот какой гладенький.

Марья Денисовна ушла в горницу готовить кроватку.

– Подержи, - Вера передала младенца в огромные ручищи мужа.

Никита с великой осторожностью принял ребенка.

С рождением ребенка Вера не отдалилась ни от своих деревенских, ни от родной школы. В первый месяц, конечно, ей было ни до чего, ни до кого. А потом все образовалось. Она вошла в ритм. У нее выкраивалось время для разговоров с людьми. Веру навещали и учителя и ученики, а о соседях и говорить нечего. К ней приходили, с нею делились, ей по-прежнему поверяли свои тайны и у нее просили помощи и поддержки.

– Да буде вам. Чо вы в самом-то деле,-иногда ополчалась на пришедших Марья Денисовна.

Но все понимали, что это не всерьез, что сама Марья Денисовна никогда не откажет в помощи и совете. Аза невестку так вдвойне довольна, сама говаривала: "Вера-девонька авторитетна".

На этот раз пришла Волобуева Зинка. Лицо заревано. Под глазом фонарь.

Марья Денисовна насупилась было, но глянула помягчала.

– Обожди, покормит покуда.

Минут через пятнадцать вышла Вера Михайловна, Зинка в слезы, ни слова вымолвить не может. Вера Михайловна подсела на лавку, положила руку на Зинкино плечо, сама заговорила:

– Уходить не надо. Маленький у вас. Счастье у вас.

Как от счастья уходить? Выпил-плох,о. Стукнул-безобразие. А все равно это ерунда по сравнению с тем, что вы все вместе-семья. Разве уголек сравнишь с солнышком? А и он жгет.

Зинка растерла слезы по щекам, прерывисто вздохгула.

– То и верно. И если бы он... Трезвый-душа, а наберется - ревнует.

– Так любит.

– Значит, бить можно?

– Нельзя. Но он просто не умеет выразить свое состояние. Ты пришли-ка его.

– Не пойдет.

– Пойдет. Ты так и скажи: просила, мол, Вера Михайловна. А мне не оторваться.

– Попытаю,-выдохнула Зинка.

– А уходить не советую. Когда в войну оставались детишки на руках матери - это одно дело. А сейчас...

Зачем сейчас, как в войну?-Вера Михайловна говорила будто для себя, тихо и просто,-Вот подрастет^твои Володенька, его за обе ручки водить надо, с одной мамина, с другой папина.

Зинка кивала и улыбалась, глядя на Веру Михаиловну. Почти все люди улыбались теперь при разговоре с ней.

Ученики долго не решались зайти к Вере Михаиловне. Не один раз подходили к ее дому, стояли, приглядывались, но ничего интересного не замечали. Самое интересное для них был ребенок, все, что связано с ним.

А они даже пеленок не видели: стояла глубокая осень, белье сушили на кухне, у печки. Однажды они не выдержали, крикнули хором:

– Ве-ра Ми-хай-ло-вна-а!

На крыльцо вышла Марья Денисовна, пожурила молодежь:

– Чо орете-то? Младенца разбудите. А привет передам, передам. Идите.

Давно уже кончила школу любопытная Маша Брыкина. Подросло новое поколение, появилась и новая восторженная натура Леночка Демидова. Она и соблазнила класс:

– Давайте все-таки! В воскресенье нагрянем и все.

В воскресенье выпал первый снег. Всю дорогу от Медвежьего до Выселок они играли в снежки. Быть может, потому обычная робость исчезла, и Леночка от имени класса направилась к дому. Она не появлялась минут тридцать. За это время ребята успели нарисовать на снегу подобие ее фигуры и подписали: "Леночка-девочка..." А напротив этих слов каждый вывел свой эпитет:

"Веселая. Хорошая, Легкая. Умная. С фантазией. Восторг". Пожалуй, последнее слово особенно подходило к ней, когда она вернулась от своей учительницы.

– Ой, девчонки!-выдохнула Леночка, сияя голубыми глазами.

– А пас не касается?-спросил Сеня Рытов.

Леночка понизила голос:

– Она знаете что? Она кормила. Видели бы вы ее лицо... Ой,девочки!

Однажды Веру Михайловну навестил директор школы, Иван Кузьмич.

– Как тут будущий ученик?

– Ест плохо,-пожаловалась Вера Михайловна.