– Совершенно справедливо, - снова Блум за свое, - но я-то имел в виду...

– Да мы уж давно этого ждем, Гражданин, - Нед вставляет.
– Еще с тех пор, как бедная старушка нам говорила, что французы у наших берегов, с тех пор, как они высаживались в Киллале.

– Верно, - говорит Джон Уайз.
– Мы сражались за Стюартов, а они предали нас, с головой выдали вильямитам. А вспомните Лимерик и нарушение договора на камне. Наши лучшие люди проливали кровь за Францию и Испанию, дикие гуси. Одна битва при Фонтенуа чего стоит! А Сарсфилд, а О'Доннелл, герцог Тетуанский в Испании, а Улисс Браун из Камуса, фельдмаршал в войсках Марии Терезии. Но что мы хоть когда-нибудь получили за это?

– Французы!
– фыркает Гражданин.
– Компашка учителей танцев! Как будто сами не знаете. Для Ирландии цена им всегда была грош ломаный. А нынче они из кожи лезут, устраивают entente cordiale [сердечное согласие (франц.)] с коварным Альбионом, вроде обедов Тэй Пэя. Первые смутьяны Европы, и всегда ими были!

– Conspuez les Francais [презирайте французов (франц.)], - говорит Ленехан, прибирая к рукам кружечку пива.

– А взять пруссаков и ганноверцев, - Джо поддакивает, - мало, что ли, у нас сидело этих бастардов-колбасников на троне, от курфюрста Георга до этого немчика и старой суки со вспученным брюхом, что околела недавно?

И, убей бог, мы все там полегли со смеху, как он изобразил нам про эту старушку Вик в розовых очках, мол, что ни вечер, она в своем королевском дворце глушит нектар и амброзию кувшинами, а как упьется до поросячьего визга, тут ее кучер загребает в охапку и плюхает как мешок в постель, а она его дергает за баки да распевает допотопные песенки про Эрен на Рейне и приди туда, где выпивка дешевле.

– Ну что ж!
– говорит Дж.Дж.
– Зато теперь у нас Эдуард-миротворец.

– Сказки для дураков, - ему Гражданин на это.
– У этого кобеля заботы не мир наводить, а триппер не подхватить. Эдуард Гвельф-Веттин!

– А что вы скажете, - Джо ярится, - про этих святош, ирландских попов и епископов, которые разукрасили его покои в Мануте скаковыми эмблемами его Поганского то бишь Британского Величества да картинками всех лошадей, на которых его жокеи ездят? Как же, граф Дублинский.

– Туда б еще картинки всех баб, на которых он сам поездил, - предлагает малыш Олф.

На это Дж.Дж. солидно:

– Их преосвященства были вынуждены отказаться от этой идеи за недостатком места.

– Еще одну сделаешь, Гражданин?
– Джо спрашивает.

– О да, сэр, - тот ему.

– Ну, а ты?
– это Джо мне.

– Бесконечно признателен, - отвечаю.
– И дай тебе бог всяческого прибытку.

– Все то же повторить, - Джо заказывает.

А Блум, в своем чернорыжегрязноболотном котелке на макушке, все мелет и мелет языком с Джоном Уайзом, входит в раж, глаза выкатил, что сливы.

– Преследования, - говорит, - вся мировая история полна ими. Разжигают ненависть между нациями.

– А вы знаете, что это такое, нация?
– спрашивает Джон Уайз.

– Да, - отвечает Блум.

– И что же это?
– тот ему снова.

– Нация?
– Блум говорит.
– Нация это все люди, живущие в одном месте.

– Ну, уморил, - смеется тут Нед.
– Раз так, тогда нация это я, я уже целых пять лет живу в одном месте.

Тут, конечно, все Блума на смех, а он пробует выпутаться:

– Или, возможно, живущие в разных местах.

– Под это я подхожу, - говорит Джо.

– А нельзя ли спросить, какова ваша нация?
– Гражданин вежливенько.

– Ирландская, - отвечает Блум.
– Здесь я родился. Ирландия.

Гражданин на это ничего не сказал, но только выдал из пасти такой плевок, что, дай бог, добрую устрицу с Редбэнк отхаркнул аж в дальний угол.

– Ну как, поехали, Джо, - говорит он и вынимает платок, чтобы утереться.

– Поехали, Гражданин, - тот ему.
– Возьмите это в правую руку и повторяйте за мной следующие слова.

Древняя и бесценная, покрытая хитроумной вышивкой, ирландская лицевая пелена, которую предание связывает с именами Соломона из Дромы и Мануса Томалтаха-ог-Мак-Доноха, авторов Книги Баллимот, была с величайшими предосторожностями извлечена на свет и вызвала благоговейное восхищение. Избегнем пространных описаний прославленной красоты ее четырех углов, из коих каждый - верх совершенства; скажем лишь, что на них можно было отчетливо различить четырех евангелистов, вверяющих четырем мастерам свои евангельские символы, скипетр мореного дуба, североамериканскую пуму (заметим вскользь, что это не в пример более благородный царь зверей, нежели объект британской геральдики), тельца из Керри и золотого орла с Каррантухилла. Виды же, заполняющие сморкательное поле, изображали наши древние дуны, раты, кромлехи и гриноны [форты, крепости, дольмены, солнечные залы (ирл.)], а также обители просвещения и каменные пирамиды, слагаемые в память о бедствиях, и были столь же прекрасны, а краски их столь же тонки, как и в те незапамятные времена, в пору Бармакидов, когда художники из Слайго отпустили поводья своего творческого воображения. Глендалох, дивные озера Килларни, развалины Клонмакнойса, аббатство Конг, Глен Ина и Двенадцать Сосен, Око Ирландии, Зеленые Холмы Талла, Крок-Патрик, пивоварня фирмы Артур Гиннесс, Сын и Компания (с огр. отв.), берега Лох-Ней, долина Овоки, башня Изольды, обелиск Мейпса, больница сэра Патрика Дуна, мыс Клир, долина Ахерлоу, замок Линча, Скотч-хаус, ночлежка Рэтдаун в Локлинстауне, тюрьма в Толламоре, пороги Каслконнел, Килбаллимакшонакилл, крест в Монастербойсе, отель Джури, Чистилище св.Патрика, Прыжок Лосося, трапезная в манутском колледже, Кэрлис-хоул, три места рождения первого герцога Веллингтонского, скала Кэшел, болото Аллен, склады на Генри-стрит, Фингалова пещера, - волнующие изображения всех этих мест поныне доступны взорам. Со временем они стали еще прекрасней благодаря тем потокам, что скорбно изливались на них, а также обильным наслоениям.

– Раздай-ка нам кружки, - я прошу Джо.
– Какая тут чья?

– Вот это мое, - говорит Джо, - как сказал черт мертвому полисмену.

– И еще я принадлежу к племени, - заявляет Блум, - которое ненавидят и преследуют. Причем и поныне. Вот в этот день. Вот в эту минуту.

Бог ты мой, а окурок сигары ему совсем уже пальцы жжет.

– Грабят, - говорит он.
– Обирают. Оскорбляют. Преследуют. Отнимают то, что наше по праву. Вот в эту самую минуту, - говорит он и поднимает кулак, - продают на рынке в Марокко, как рабов, как скот.