Двойной успех техасцев сильно продвинул дело, которое они защищали. Через несколько часов никто из приверженцев правительства не смел уже отрицать, что восстание техасцев превратилось в настоящую революцию. Мексиканские военачальники были вынуждены заключать условия даже с предводителями более мелких шаек вольных стрелков.

Ягуар решил довести дело до конца. Он рассчитывал на впечатление, произведенное захватом форта Пуэнте и корвета «Либертад», и надеялся благодаря этому овладеть городом без выстрела.

В разговоре с полковником Мелендесом он нарочно несколько резко передал ему известие об успехах своих сторонников, предполагая, что при будущих переговорах генерал Рубио будет уступчивее, потрясенный этой неожиданностью.

Но, прежде чем что-либо предпринять, Ягуар решил переговорить со своими товарищами, чтобы окончательно выработать план действий, не желая брать на себя одного ответственность в таких важных обстоятельствах.

Это было с его стороны весьма благоразумно и показывало, что он вовсе не думал считать себя безусловным главой техасского освободительного движения — положение, в которое ставила его судьба с самого начала и каким считали его мексиканские власти.

Но сердце человеческое, даже самое чистое и самое честное, в глубине своей не свободно от слабостей, присущих человеку. Ягуар, быть может, и сам не смел себе в том признаться, но чувствовал, что есть еще и другая причина, которая гонит его немедленно же на бриг.

Этой сокровенной причиной было желание узнать поскорее, к чему привела ночная экспедиция Транкиля и капитана Джонсона в ранчо Белого Охотника За Скальпами.

Поэтому едва молодой вождь техасцев ступил на палубу брига, как, не отвечая на жаркие поздравления своих друзей, сбежавшихся со всех сторон к трапу, он осведомился о Транкиле, удивленный тем, что не видит его в числе присутствующих.

Капитан Джонсон, не говоря ни слова, дал ему знак следовать за собой. Ягуар обеспокоился, не поняв знака, и спустился в каюту.

Там он увидал Транкиля, лежащего на кровати, а возле него на табурете сидела женщина, вся в слезах. Ягуар зашатался и побледнел как мертвец — он узнал Кармелу.

Вид ее и Транкиля так сильно поразил его, что он оперся о притолоку, чтобы не упасть.

Услыхав его шаги, молодая девушка подняла голову.

— О! — воскликнула она и радостно всплеснула руками. — Это вы! Это вы, наконец-то!

— Благодарю, донья Кармела, благодарю, — отвечал он прерывающимся от волнения голосом, — благодарю за доброе слово! Оно показывает, что вы не забыли меня.

— Забыть вас? Вас, которому после моего отца я обязана всем, больше чем кому-либо! О! Вы знаете, это невозможно!

— Еще раз благодарю! Донья Кармела, вы не знаете, не можете знать, каким счастливым чувствую я себя сейчас. Всей жизни моей, если я отдам ее вам, будет недостаточно, чтобы выразить все счастье, которое я чувствую. Вы наконец свободны! Храбрый Транкиль, я был уверен, что он преуспеет в этом!

— Увы, друг мой, этот успех ему дорого стоил.

— Что хотите вы сказать? Он не опасно ранен, надеюсь?

— Я боюсь, что опасно, мой друг.

— О! Мы спасем его.

— Подойдите сюда, Ягуар, — проговорил слабым голосом охотник, — дайте мне свою руку, я сожму ее в своих.

Молодой техасец быстро подошел.

— О! Слава Богу, — воскликнул он и протянул свою руку.

— Жаркое было дело, друг мой, — начал канадец, — это был настоящий тигр.

— Да, да, это ужасный противник; но вы одолели его?

— Благодарение Богу! Но у меня на всю жизнь, если только Господь не возьмет ее у меня, остались его отметины.

— О, будь он проклят! Надеюсь, что они пройдут.

Охотник покачал головой.

— Нет, нет, — отвечал он, — я весь покрыт ранами и не стану обманываться относительно ждущей меня судьбы: эти раны опасны.

— Неужели вы не надеетесь на выздоровление?

— Я не говорю этого, но повторяю, что долго еще мне нельзя будет возвратиться в прерии, — проговорил Транкиль с грустной улыбкой.

— Кто знает! Всякая рана, от которой человек не умер, может быть залечена, говорят индейцы, и они правы. А что сталось с этим человеком?

— По всей вероятности, он погиб, — глухим голосом проговорил Транкиль.

— Ну, туда ему и дорога.

В эту минуту капитан Джонсон отворил дверь в каюту.

— К бригу подходит баркас с парламентерским флагом. Что делать? — спросил он.

— Принять его, Боже мой! Принять его, мой дорогой Джонсон. Этот баркас, если только меня не обманывает предчувствие, несет нам добрые вести.